— Аф, — еле слышно позвала Олла.
— Р-рр… я здесь, — отозвалась собака.
— Иди сюда, только тихо, чтобы тебя не услышали.
Прошло еще некоторое время. Никаких новых звуков, кроме сонного похрапывания людей, не было. И только когда влажный собачий нос уткнулся в Оллино плечо, она узнала, что Аф уже здесь. Он тотчас радостно лизнул ее в щеку и снова проскулил:
— Что нужно делать?
Олла перевернулась на бок и, подставляя свои связанные сыромятной кожей руки, сказала:
— Перегрызи эти ремни.
Скоро они осторожно прокрались мимо спящих войной и выскользнули на воздух.
Стояла теплая безлунная ночь, и по-ночному были ясны даже самые далекие звуки. Где-то яростно взлаивали дикие собаки, потом земля донесла приглушенный топот промчавшегося табуна лошадей. Вслед за этим над темными просторами прокатился низкий могучий рев, и сразу неподалеку тоскливо заплакала ночная птица.
Чуть отбежав от стойбища, они на миг остановились на невысоком пригорке. Аф прижался теплым боком к ногам девочки и, щетиня загривок, оглянулся назад. Никто их не преследовал, и он успокоился.
— Ночь на исходе, — заметил он, подставляя нос слабому дыханию встречного ветерка. — Какую тропу мы теперь изберем?
Олла ласково провела рукой по его голове, вздохнула и, не оглядываясь, сбежала с пригорка.
Над далекими перелесками едва-едва начинал светлеть краешек неба.
Непоседа Фуф еще утром куда-то исчез, и к середине дня мамонтиха не на шутку испугалась. Она обошла несколько рощ и теперь не знала, где еще искать сына. Вдруг навстречу попался Харр.
Медведь мигом прыгнул за толстое дерево и, высунув из-за него голову, с обидой сказал:
— Напрасно вы тогда так осерчали на меня. Я ж совсем не желал зла вашему сыночку. Ну, шлепнул бы его разок-другой, ему же желая добра.
Увидев, что мамонтихе совсем не до него, медведь осмелел и вылез из-за дерева.
— Хрр, не те нынче дети пошли, — сказал он, сокрушенно разводя лапами. — Дерзят, старших не уважают. Вот, помню, мы в свое время…
— Вы не видели моего сына? — перебила мамонтиха, тревожно озираясь по сторонам.
— Что, неужели пропал? — оживился Харр. — Ай-яй-яй. Постойте-ка…
Медведь прищурился и сделал вид, что вспоминает.
— Ах-хр, совсем из ума выжил! Я же видел его сегодня!
— Где? — вскинулась мамонтиха. — Вы видели моего сына?
— Ага, — подтвердил медведь. — Знаете тропу, что идет по обрыву вверх по Большой?
Мамонтиха нетерпеливо кивнула.
— Вот по ней он и убежал. Я еще подумал, не вернуть ли его, потому что дальше-то места очень уж нехорошие.
— Что такое? Почему? — закричала мамонтиха не своим голосом.
Медведь казался совсем убитым.
— Старый я дурак, — причитал он и даже ухитрился всхлипнуть. — Как же я не догадался-то: ведь там живет этот негодяй — пещерный лев, мерзавец, каких свет не видел. Съесть малыша ему ничего не стоит!
Мамонтиха повернулась и бросилась к реке. Забыв об осторожности. она бежала по узенькой подмытой тропе, которая выдержала бы разве что оленя, но никак не тяжеленную мамонтиху. И тропа не выдержала. Вместе с грудами земли рухнула мамонтиха с огромной высоты прямо на острые камни, между которых кипели отороченные пеной водовороты. Через короткое время мертвая мамонтиха показалась уже на середине реки, и широкое течение неторопливо понесло ее дальше.
Харр видел все. Он провожал мамонтиху глазами, пока мог различить ее среди волн, потом довольно ухмыльнулся и пошел прочь от обрыва.
Всю остальную часть дня медведь потратил на розыски мамонтенка. И если бы он его нашел, то наш рассказ о бедном Фуфе можно было бы тут же и окончить. Харр обыскал несколько рощ, где обычно любила кормиться мамонтиха. Под вечер, усталый и голодный, он отправился за более легкой добычей, решив, что мамонтенок от него все равно не уйдет и съесть его еще успеет.
А Фуф так никогда и не узнал, почему так неожиданно и навсегда исчезла его мама. Не найдя ее там, где они расстались, мамонтенок совершенно потерял голову. Все вокруг — и раскидистые дубы, и тонкие березы, и ивы с бугристой серой корой и даже веселые ручейки, затерянные в траве, — все вдруг помрачнело, насупилось. Везде, куда ни глянь, мерещилось что-то злое и пугающее. Только тут до Фуфа дошло, что он уже с самого утра ходит совсем- совсем один. Мамонтенок заверещал и кинулся куда глаза глядят. Встревожив стайку темноглазых косуль, пришедших на водопой, он миновал мелкую речонку, с жалобным хныканьем заметался по каким-то полянам в россыпи красных и белых цветов и, наконец, мохнатым скулящим клубком выкатился на край равнины.
Здесь было просторно и тихо. Вечерело. Вдали, над неоглядными зарослями синеватой бизоньей травы, неторопливо плыли бурые спины быков, появлялись и исчезали сухие головки пугливых винторогих антилоп, проносились всхрапывающие лошади с короткими растрепанными гривами.
Лето к этому времени уже перевалило за середину. Самый жар миновал, но впереди еще были долгие дни дозревания диких злаков, короткие грозы с дрожащими в глубине сизых туч ветвями молний, и уж совсем далека была ясная затяжная осень в бескрайнем разливе желтого и голубого.
