– И зал для медитации, и городские улицы – это места, где тебя окружают люди. Если можешь медитировать на хваду в монастыре, отчего это не получится в миру или, как ты выразился, в номере мотеля, где мужчины и женщины предаются плотским утехам? Хваду же не железная глыба… Хе-хе.
– Вы всё ещё медитируете на коан «нет»?
– Конечно. Однако не только на него… Рамки, все эти рамки и есть коаны. Все те рамки, на которые наталкиваешься и которые должен преодолевать, становятся хваду. Увидишь спиртное – оно превращается в хваду. Встретишь женщину – и она делается хваду.
– Где видана такая софистика?
– Ты считаешь мои слова софистикой?
– Если нет, тогда что? Софистика, основанная на субъективной логике.
Чисан вдруг захлебнулся смехом и откинулся к стене.
– Может, стоит заменить «софистику» на «вопрос»? Попытайся думать так: Чисан, наткнувшись на рамки, каждый раз борется до кровавого пота, чтобы их преодолеть, – почему же я пугаюсь и убегаю? Я не знаю твоего хваду, но для начала попробуй поразмыслить над этим вопросом. Даже не так – пусть он и станет для тебя хваду. Эх, есть охота! В монастыре в пять уже утренняя трапеза, а мирские и в одиннадцатом часу о завтраке не помышляют.
Чисан резко вскочил и стал громко звать хозяйку. Та скоро явилась и посмотрела на нас с подозрительным прищуром – похоже, сердилась, что вчера мы не заказали девушек.
– У вас не едят? – спросил Чисан.
– Где это видано, чтобы люди не ели? Все уж поели давно.
– Хо, вот так гостеприимство! А мы ещё не завтракали…
– Ступайте куда-нибудь и поешьте. У нас не кормят, – холодно ответила женщина и развернулась, чтобы уйти. Чисан её остановил:
– Постойте, просветлённая, не горячитесь. Я хотел попросить заказать нам еды.
– Чего желаете? Корейская кухня, японская, китайская – всё есть.
– Мы чосонские аборигены[33], так что давайте корейскую. Побун, что будешь?
– Я?.. Я риса поем.
– Давайте суп и тарелку риса с овощами.
Когда хозяйка уходила, Чисан крикнул ей вслед:
– В суп побольше мяса, а в рис – только овощи!
Когда мы вышли на улицу, Чисан шатался, точно только что вылупившийся цыплёнок, наглотавшийся мятных горошин. Он совершенно не мог идти.
– Что случилось?
– Больно.
– Больно? Что это вдруг…
Он стал озираться по сторонам.
– Есть мелочь? Дай сто вон.
– Зачем?
Почти вырвав у меня монету, Чисан бросился в переулок. Через некоторое время он появился снова раскрасневшийся и бодро зашагал впереди.
– Ну всё, теперь можно жить. Идём!
Видно, он добежал до палатки и пропустил несколько стопок сочжу. «О, Владыка Всевидящий!» – мысленно воззвал я.
За нами увязалась мелкая шпана, мальчишки все как один выглядели голодранцами.
– Монах – лысый ёж! – крикнул какой-то смельчак.
– Монах – лысый ёж! – хором подхватила детвора, точно стая цикад.
– Монах – лысый ёж, куда ты идёшь? – продолжил запевала.
– Монах – лысый ёж, куда ты идёшь? – вторил хор.
Я остановился, обернулся и свирепо зыркнул на детвору.
– Засранцы! Щас я вам яйца поотрываю!
Ребятня рассыпалась, точно горсть зерна.
Мы зашли в узкий грязный переулок. Дорога плавно шла в горку, по обеим её сторонам теснились неопрятные дощатые лачуги, похожие на раковины устриц.
– Монах – лысый ёж!
Детвора налетела снова, точно стая мух. Меня бросило в жар от стыда и унижения. Чисан меня удержал.
– Оставь. Мальчишки изголодались по зрелищам. Дать им пищу – благое дело.
– Разве это не унизительно?
– Унизительно? Монаха назвали монахом – что в этом унизительного?
– Но ведь они насмехаются!
– Слово «чун», «монах», также значит «толпа». Или «гармония», то есть существование в мире и любви друг с другом. Это что-то вроде понятия «человеческая связь» в том смысле, что люди должны жить, всеми силами помогая друг другу. Где же тут насмешка?
– Кто этого не знает? Но только когда тебе вслед кричат «монах», это звучит как обзывательство.
– Такова реальность корейского буддизма. Веруны тоже в глаза всё «сыним», «сыним», а за спиной тычут пальцем: «монах-дармоед». Но переживать не стоит. Такие люди в основном отпетые эгоисты, только и умеют, что выпрашивать благополучие себе и своей семье. Проблема в нашем комплексе подобострастия. Если его не побороть, так и будешь вечно топтаться на месте.
– В комплексе подобострастия?
– Можно назвать это и идеей избранничества. Паскудное избранничество, омерзительное себялюбие, гнусная жажда признания… Что, Побун, нравится, когда к тебе обращаются «сыним», и раздражает, если называют просто монахом?
– Да, это неприятно. Очень неприятно – кажется, будто меня презирают.
– Каков привет – таков ответ. Монахам подобает жить среди людей, а они удаляются от мира – вот тебе и неминуемая расплата.
– Для практикующего монаха отшельничество – дело естественное и вынужденное, разве не так?
– Я не об этом. Я говорю о значении практики Пути, о её цели, об изначальном смысле – почему надо удаляться от людей и монашествовать в уединении.
Детвора, не дождавшись ответа, отстала от нас.
