– Не-а, не верю. Грузин твой где? Правильно, сбежал! Одну с ребенком оставил! А говорят, восточные люди детей не бросают! Живешь… – Людка пьяно оглядела кухню. – Все ясно, как ты живешь! Перебиваешься. Одна с ребенком. И это у тебя называется – все хорошо? А работаешь где? Сопли в магазине подбираешь? Твой-то? Совсем никак не помогает?
Наташа нахмурилась.
– Ты забыла – он ни о чем не знает. Да, работаю уборщицей, верно. Но это временно, потом что-нибудь придумаю, не сомневайся! Карьеры, конечно, как ты, я не сделаю, но нормальную работу найду! А потом – какой грузин, Людка? Ты спятила? Он аварец!
– А мне по барабану, – пробурчала Людка. – Хоть грузин, хоть этот, твой… баварец! А что не сказала – дура! Ладно, не мое дело. Но пацан у тебя классный! Прям красавчик такой! Ладно, не обижайся! У всех своя жизнь.
– А у тебя как на личном фронте? – осторожно поинтересовалась Наташа. – Кто-нибудь есть для души?
– Нет никого, – резко ответила Людка. – И некогда, и, если честно, неохота. Страшновато влюбляться. Так что для души – никого. Зато для здоровья навалом! – Она громко расхохоталась. Потом рассказала, что купила кооператив: – Большая кухня, не твой загончик. И комната приличная, двадцать два метра. И ванная большая, правда, совмещенная. Но я одна, какая разница? Ладно, – Людка глянула на часы. – Мне пора. Завтра на работу. Да и тебе тоже.
Подавив зевок, Наташа кивнула.
– На работу. И Сашу в ясли везти. – И тут же встревожилась: – А как ты доедешь? Поздно ведь, да и не надо тебе одной ночью. Оставайся, как-нибудь перекантуемся, а? Вместе на диване, как в юности?
Держась обеими руками за край стола, Людка тяжело поднялась со стула.
– Нет, подруга, спасибо. Но вместе на диване? Не, я отвыкла. Да ты не волнуйся, я же с шофером. Возит меня один, – Людка загадочно подмигнула, – молодой и красивый! Возит, развозит. Ждет, когда надо. Он же, – она снова подмигнула, – и для здоровья. Как «Скорая помощь». Когда совсем тухло.
– Как, ты что? – обалдела Наташа. – И все это время он был там, внизу?
Людка пожала плечом.
– А что тут такого? Такая работа, подумаешь! Ты что, его пожалела?
Наташа досадливо махнула рукой.
– Что с тебя взять! Тоже мне, барыня!
Чертыхаясь, Людка натягивала шубу и сапоги и пыталась накрасить губы. Красная помада расползлась по щеке и подбородку.
– Клоун, да? – усмехнулась она. – Петрушка на ярмарке.
Зрелище и вправду было жалкое – растекшаяся тушь, размазанная помада, всклоченные волосы, неустойчивая походка. Словом, славно девочки погуляли.
У двери Людка клюнула Наташу в щеку.
– Ну что, простила? Больше не злишься? Не злись, Натка! Кроме тебя, у меня… никого. – Медленно, держась за перила, пошатываясь и чертыхаясь, Людка спустилась по лестнице. – Дошла! – крикнула она. – Все в порядке!
Наташа выглянула в окно – перед подъездом стояла темная, поблескивающая под фонарем машина. Людка забралась на переднее сиденье, и машина выехала из двора.
Захныкал Сашенька, и Наташа подбежала к сыну.
«Спать, спать, спать! Боже, зачем я столько выпила, – подумала она. – И вообще, зачем мне все это?»
Людка возникала нечасто, и это спасало, но по приезде обязательно начинался выпивон, а затем и пьяные рыдания. Мудовьи, как говорила сама Людка. Плач по убитым годам, уходящей молодости, надоевшим любовникам.
– Тебе-то свезло, всю жизнь любишь своего армянина!
– Аварца, Людка. Пора бы запомнить, – смеялась Наташа.
Впрочем, спорить с Людкой дело безнадежное и глупое.
Выпив, она принималась рыдать о сделанных абортах, а чуть протрезвев, говорила, что дети – сплошные слезы.
– Еще увидишь. Крутишься вокруг своего, а в пятнадцать пошлет тебя к черту, вот и наплачешься.
И все равно ее было жалко. Дуреха. Пускает свою жизнь по ветру, тратит на кабаки, мужиков, тряпки и бриллианты. А в душе баба несчастная и одинокая. Но недобрая, да. Впрочем, Людка всегда была злой.
То ли дело Ниночка – вот, кстати, пример для сравнения! Тоже не замужем, детей нет, а совершенно другой человек. К Сашеньке со всем сердцем, придет – зацелует, задушит в объятиях. Подарков принесет, потетешкается, поиграет.
Усталая, замученная работой и диссером, измученная тяжелым романом, а все равно она добрый, светлый человек, ни капли зависти или злобы.
Между тем жизнь текла своим чередом. Когда Сашеньке исполнилось три года, Наташа пошла в училище на парикмахера. Уговорила все та же Ниночка.
– У тебя, Наташка, легкая рука и хороший вкус. И вообще ты способная – и шьешь, и вяжешь, руки золотые. Значит, и мастер из тебя выйдет классный.
Два года училась и работала в родном гастрономе – жить-то на что-то надо. До шести Саша в садике, учеба днем, гастроном вечером, сынок сидит себе, книжки листает или рисует, маму не отвлекает.
Летом ездили к своим, в Труфановку.
Тетки Марины и бабы Насти уже не было, Ростик вытянулся, возмужал, говорил срывающимся юношеским баском, трогал мягкий пух над губой и, кажется, страшно им гордился. Племянница Светка росла красавицей – Петькины синие глаза, Танькины светлые волосы. Не девочка – золото, мамина помощница!
