Однажды Наташа столкнулась с соседом у гастронома. У нее полная сумка овощей: картошка, капуста, свекла. В придачу две бутылки молока, килограмм манки, кило сахару, пачка соли. Сосед налегке: пакет кефира, сдобная булочка, два яблока, один апельсин.
– Ужин вот, – почему-то смутился он.
– Ой, какой вы молодец, – похвалила Наташа. – А я сейчас картошечки нажарю, сосисок отварю, да и хлебушек с маслом. Эх, даже стыдно!
– Что вы, о чем? – с жаром возразил сосед. – Это ж так здорово – картошка с сосисками! Понимаете, я совершенно безрукий. Ну знаете, есть такие мужчины – ни гвоздь забить, ни лампочку поменять. Картошку я могу только сварить, да и то почищу так, что половина в помойку. А уж поджарить – это точно не про меня. А жареную картошечку – уммм! – мечтательно закатив глаза, сказал архитектор. – Картошечку я очень люблю! – И, бодро подхватив Наташины сумки, он повел ее к дому.
Говорили о всякой ерунде – паршивой, дождливой погоде, поздней весне, предстоящем, по прогнозам, холодном лете. Одним словом, ни о чем, как говорила Людмила.
«Какой из меня собеседник, – подумала Наташа. – Он архитектор, образованный человек. А я – простая парикмахерша с восьмью классами образования. Чем я могу быть ему интересна?»
Дошли до Наташиной квартиры, и, почему-то испытывая неловкость, они смущенно простились.
И только спустя час, когда картошка была почти готова и схватилась румяной зажаристой корочкой, Наташа вспомнила об архитекторе.
Подбежав к зеркалу, причесалась, подкрасила губы, сняла фартук и вышла за дверь. Один лестничный пролет – и она перед его дверью. «Господи, зачем я это делаю?» – мелькнуло у нее, и тут же она решила сбежать. Но было поздно: на пороге стоял архитектор. В брюках и рубашке, явно домашних, но чистых, отглаженных, никаких там растянутых треников и застиранных маек.
Архитектор страшно смутился:
– Вы? Ну проходите. Правда, у меня страшный завал.
– Нет, нет, спасибо! Я не за этим. Я, – от волнения она поперхнулась, – приглашаю вас на ужин! В смысле, на жареную картошку. Кажется, ничего получилась.
Сашенька был на шахматном кружке. Вернулся, когда мать и сосед сидели уже над пустыми тарелками и громко смеялись. Увидев эту картину, мальчик замер в дверном проеме. «Ну ничего себе, а!» – было написано на его растерянном лице.
И мать, и ее гость страшно смутились.
Наташа тут же засуетилась, без конца звала сына на кухню, упрашивая поужинать, соблазняла любимой картошкой, да и вообще была странной, чужой. Саша есть отказался.
– Извините, – собирая посуду, пробормотала Наташа.
Архитектор уверил ее, что это нормальная реакция подростка. Да и вообще не о чем беспокоиться, он уже уходит.
– И да, огромное спасибо за ужин! Картошечка ваша ну выше всяких похвал. Сто лет не получал такого вот удовольствия!
Стояли в прихожей, сосед продолжал извиняться, а Наташе хотелось одного: чтобы он поскорее ушел.
Закрыв дверь, пошла в комнату, попыталась обнять сына, и снова была странной, смущенной, чужой. А Саша и головы не повернул, спина его была каменной, жесткой. Отмахнулся, как от назойливой мухи:
– Мам, все понял. А теперь извини – уроки. Я не голоден, у метро съел мороженое.
Стоя у раковины, она обливалась слезами – нет, невозможно. Просто невозможно, и все. И никаких чужих здесь не будет. Не будет чужих в их с сыном жизни, потому что она у них одна на двоих.
В тот вечер все точки были расставлены.
Странное дело – больше с соседом они не сталкивались, как будто ее хранила судьба. А через полгода Наташа узнала, что он съехал, вроде вернулся к жене. Впрочем, какая разница? Но почему-то она почувствовала облегчение.
И у Ниночки дома все было несладко. Вадим разводился с женой Валентиной.
– Как же так? – недоумевала Наташа. – У них же все было прекрасно!
Оказалось, что нет, ничего прекрасного там давно не было.
– К тому же у Вали роман, – призналась Ниночка.
Господи, да что ж такое творится на белом свете: Вадим, Валя, дети, дружная, крепкая, счастливая семья! Таким только завидовать! Как все ужасно и горько!
А тут еще с тяжелым инсультом в больницу попал Ниночкин любовник. Ниночка позвонила среди ночи.
– Натка, прости! – плакала она, извиняясь за поздний звонок. И повторяла чужим, мертвым голосом: – Это не он, понимаешь? Просто не он! Это чужой, незнакомый, плаксивый старик! Ничего, ничего от него не осталось… Нет его, того, моего, понимаешь?
Постоянно звонила Ниночке жена несчастного. Рыдая, советовалась и просила у нее помощи. А Ниночка, святой человек, выслушивала, со всеми созванивалась, собирала консилиумы. Только что супчики в судках не возила, а все остальное было на ней. На нее было страшно смотреть – юбка крутилась вокруг талии, падала. Колечки слетали с похудевших пальцев. За месяц Ниночка вся поседела, от корней до кончиков. А сходить в парикмахерскую не было ни сил, ни времени, а главное – желания.
Когда ее любовник наконец выкарабкался, Ниночка поняла, что отношения эти ее тяготят и страшно выматывают, обесточивают, как говорила она, и тут же начинала смеяться:
