Арман молчал. С тех пор как ушла из жизни мать, он с Жаннат толком даже не разговаривал ни разу. И хотя дал себе слово больше не видеться с Биби, ее лицо, улыбка стояли перед глазами. Работа над памятником на какое-то время отодвинула воспоминания. Но лишь чуть освободился, воображение тотчас воскресило в памяти — Биби. Сейчас совет старого мастера вдруг показался Арману той соломинкой, за которую хватается утопающий. И он почти обрадованно согласился:
— А пожалуй, вы правы, это выход! Если, бы только получилось…
Ахметкали пообещал помочь найти скульптора, который бы согласился взять Армана к себе учеником.
— А там, может, сумеешь со временем и поступить в училище, — мечтательно говорил мастер.
Однако желаниям его не суждено было сбыться. В тот же день Арман повстречал на улице своего бывшего дружка Жаксыбая.
Нет, Жаксыбай не был ни картежником, ни алкоголиком. Но вот провести время в ресторане любил. Когда-то его считали человеком талантливым. Он любил сочинять стихи. По радио на его слова пели несколько песен. Неплохо Жаксыбай исполнял их и сам, аккомпанируя себе на домбре. Голос у него был задушевный, приятный. Характер — открытый и добрый. Только уживались в этом человеке еще два качества, которые, собственно, и мешали ему в жизни твердо стоять на ногах.
Во-первых, Жаксыбай любил, как он выражался сам, красивую жизнь. В его понятии это означало — одеваться модно, с иголочки, и без устали развлекаться в ресторанах. Во-вторых, он не мог жить без любви. Женщины были его вторым несчастьем. Одна любовь сменяла другую… Ему стукнуло уже сорок, а создать семью он так и не выбрал времени. Хотя… женился по любви трижды. И трижды расходился с радостным сердцем, что все наконец позади. Особого зла при этом ни на кого не таил и не причинял его никому.
Но вот что касается поэзии, то… Он и сам не заметил, как утратил к ней интерес. Никто не знал в последнее время, чем же занимался Жаксыбай. Несколько выступлений по радио, несколько песен на его слова — и только. Имя его в литературных кругах называлось все реже. Правда, иногда он выезжал в колхозы или совхозы и читал свои когда-то написанные стихи в сельских клубах. Но об этих поездках Жаксыбая ходили самые нелепые слухи, будто и там поэт вел себя, мягко выражаясь, легкомысленно. С легкостью необыкновенной заводил знакомства, назначал свидания и так же легко, не задумываясь, оставлял предмет своего обожания.
Вот после такой очередной разлуки Жаксыбай сегодня и повстречал Армана. Можно ли выглядеть более экстравагантно — небесно-голубые брюки, белый пиджак, кремовые туфли на высоком, в четыре пальца, каблуке! Волосы блестят и благоухают. Нет, в нем не заметишь и тени грусти от расставания с любимой. Он словно только что освободился от тяжелой обязанности и радостно улыбается встречным. Еще издали завидев Армана, Жаксыбай воскликнул:
— Дорогой мой! Да ты, оказывается, жив! Сколько лет, сколько зим не виделись! Вот это и есть основной недостаток семейного человека. Он забывает о своих товарищах. Потому я и не женюсь.
— Как это так? Я же только в прошлом году был на твоей свадьбе! — удивился Арман. — Или уже успел уйти от жены!
— Нет, на этот раз жена ушла от меня, — довольный собою, шутил Жаксыбай. — Говорит, не могу тебя переносить, зная все твои похождения!
— За какие это похождения она может тебя упрекать?
— Разве не знаешь? Птица любит небо, поэт — свободу! Этого никогда не понять женщине.
— Да, это уж точно, — подтвердил Арман, вспомнив собственное положение в семье. — Все они одинаковые.
— А ты чего такой печальный? — Жаксыбай тут же спохватился. — Извини, забыл вовсе. Я же только из командировки, там и узнал из газет о смерти твоей матери. Прими искреннее соболезнование. Да, в этом нам с тобой не повезло. Моя мать тоже была прекрасным человеком. Умерла еще до моего второго брака…
«Она что же, умерла из-за твоих проделок?» — чуть было не спросил Арман.
— Ничего, — продолжал свое Жаксыбай, — все мы на этом свете потенциальные покойники.
— Ты прав, бессмертный человек еще не родился, — печально поддержал горькую шутку Арман. — Жаль, конечно, что рано умерла. Я буду вечно в долгу перед ее светлой памятью.
Поняв, что Арман весь во власти неизбывного горя, Жаксыбай моментально переменился. Теперь и он настроился на грустный лад.
— Да, мать — особенный человек в жизни каждого. Она родила, вскормила нас, радовалась и горевала с нами. А мы, убившие ее собственным неразумением, теперь безутешно грустим. Так уж водится на земле испокон веков.
«Мы, убившие ее». Эти слова пронзили сердце Армана. Получилось, будто Жаксыбай знает его вину перед родной матерью. Или это вырвалось у него нечаянно? Вот уж истинно говорят, что коли кто хочет наступить тебе на ногу, то обязательно угодит на мозоль.
Жаксыбай между тем продолжал:
— Чего же мучить себя? Еще никто из умерших не оживал. Живому надо думать о живом. — И заботливо взял Армана под локоть: — Зайдем-ка вот в эту обитель. Развеем нашу общую кручину.
Арман только сейчас увидел, что они стоят перед рестораном. И обрадовался:
