Уже почти месяц Узек жил на жестком водяном пайке. Каждое утро начиналось с лихорадки: обернутся рейсовые машины с водой или придется останавливать бурение? Пока все обходилось… Иной раз Жалел и сам не понимал, как можно работать в таких условиях. Бывали дни, когда воды не хватало, чтобы замесить хлеб, и узекцы жили на сухарях, но станки продолжали крутиться день и ночь.
— А гидрогеологи? Слышно о них что-нибудь? — напомнил Жалел.
Тлепов сухо усмехнулся:
— Радиограмму получил из треста. Едет… Девушка!
— Нашли кого прислать, — усмехнулся Жалел. — Ладно, хоть воды немного прибавится: наплачется здесь…
— С девчатами тоже проблема, — вздохнул Жандос. — Видел, что вечерами на пятачке у палаток делается? Ребята друг с другом танцуют. Не приедут девушки — не приживется народ.
— О чем разговор? Комсорг прав: надо письмо составить. Так и так… Ударная стройка… Джигиты пропадают… Девушки! Откликнитесь на зов…
— Ну, а дальше что? — Тлепов не мигая смотрел на Жалела.
— Понятно что… Свадьбы. Дети…
— Не о том, — поморщился Жандос. — Где молодожены жить будут? В палатках на пятнадцать человек?
— Первый дом отдать семейным…
— А кадровые рабочие, на которых разведка держится? Их куда?
— Ну, как-нибудь устроится…
— Как-нибудь… Вот и Алексеенко — комсорг наш — так считает. Составили с ним бумагу. Своим землякам отправил.
— Землякам? — удивился Жалел. — Почему именно им?
— А кому же? Девчата из родных мест хоть поймут меня… Бить не станут. — Тлепов невесело покачал головой: — Поехал. К вечеру постараюсь вернуться. Командуй тут без меня. Хорошо?
Жалел посмотрел ему вслед. Тлепов шел подчеркнуто прямо, высоко держа голову, и ясно было, что его ничто не согнет: ни жаркое лето, ни безводье… Основательно, прочно стоял он на земле. «Как брат», — подумалось Жалелу.
Жандос Тлепов родился далеко от Мангышлака — на шелковистых берегах Жайыка. Когда его спрашивали, почему он расстался с благодатными местами, Жандос отвечал коротко: «По любви!»
— В детстве, — рассказывал он, — ничего так не любил и не ждал, как поездки в ночное с лошадьми. Уже взрослым прочел «Бежин луг» и, удивительное дело, узнал свое детство, хоть и далеко Жайык от тургеневских мест. Костер. Печенная в золе картошка. Скачки на лошадях… А бахчи? Крадешься ночью, замирая от каждого шороха. Вот и поле, серебряное от лунного света. Темнеет шалаш сторожа. Свист — и несешься сломя голову с тяжелым, как ядро, арбузом. Бу-бух! Огненный сноп летит к небу. Это сторож проснулся и выпалил из ружья…
Но слаще арбузов были истории, которые рассказывал конюх Жагор. Он повидал свет. Сражался с белыми в гражданскую. Потом басмачей бил… Был у него орден Красного Знамени и клинок с надписью от самого Фрунзе.
«Есть такое место, где с одной стороны море, с другой стороны море, а посреди пески, — начинал рассказывать Жагор. — Живут там тоже казахи. Какие у них кони! Пятьдесят верст, сто верст пролетят по пескам и свежие — хоть снова скачи. А верблюды? Барсы, а не верблюды. Месяц могут не пить, а уж выносливы… Пушку тащат — будто перышко…»
«Где же это место?» — спрашивали мы.
«Далеко… Видите вон ту голубоватую звезду? Если идти, идти, идти… много дней — то звезда будет прямо над вашей головой и вы попадете в то самое место, где похоронена моя нога…»
Жагор похлопывал по деревяшке, которая заменяла ему ногу. А мы вглядывались в звезду. Она казалась близкой. Один из нас, побывавший с отцом в Жемпитты — степном городке, до которого было верст семьдесят, тянул:
«Не очень-то и далеко… До Жемпитты и обратно».
«Правда, Жагор-агай?[31]» — допытывались мы.
Он сердился:
«Разве говорил: смотри и не думай? Самое меньшее, то место от нас в двух тысячах верст. Если день и ночь идти будешь, то придешь через полгода… А может, и вовсе не дойдешь, если не будешь шевелить мозгами».
«А как называется место, где живут кони и верблюды?» — робко спрашивали мы.
«Мангышлак!»
Еще до войны, продолжал вспоминать Жандос, попросился на практику в места, о которых слышал с детства. Увидел море, пустыню, розовый чинк…
— Да что вам объяснять… Не один год вместе работаем…
Жалел тогда слушал рассказ, и думалось ему: «Как, в сущности, хорошо, что одна судьба свела их вместе — Тлепова, Алексеенко, Аширова, Халелбека… И все еще впереди. Все самое лучшее, что может быть в жизни, еще предстоит, еще случится…» От расчетов Жалела оторвал шум. Голоса. Топот множества ног. Будто пчелиный рой жужжал в коридоре. Жалел поднялся из-за стола, открыл дверь. Перед кассой напряженно стояла толпа. К нему сразу кинулось несколько человек:
— Где начальник?
— Спрятался?
— Кассира зови!
Впереди один: свинцовое лицо, застывшие глаза, небритые щеки запали сухими бороздами.
— В чем дело, товарищи? — как можно спокойнее спросил Жалел.
— Уезжаем!
— Где кассир?
— Хватит!
— Пусть деньги выдаст.
Он не различал ни лиц, ни глаз — одна накаленная человеческая масса колыхалась перед ним. Сосредоточился, нашел того, небритого:
— Расчет? Да вы же только приехали? Вот вы… Да, да… Еще ничего не сделали.
