Так и поступили, посчитав пятёрку за справедливый трофей. Возвращаться на Вавиловых в эту метель даже самому благородному идиоту, типа Гуревича, не пришло бы в голову.
Окончив институт, Гуревич бороду отпускать не стал: во-первых, она ему не шла, во-вторых, чесалась. Став доктором, он этого нового своего статуса вроде как и не ощутил: оставался задрыгой с длинным, слишком длинным, как считала мама, языком, который по-прежнему опережал здравую осторожность, и потому Гуревич по-прежнему влипал в самые дикие истории и сшибался с самыми дикими людьми, из столкновений выходя со значительными убытками – как физического, так и морального свойства.
Это касалось и пациентов.
За все годы «скорой езды» на своей подстанции Гуревич заработал одну-единственную благодарность. Зато стоила она многих алмазов в каменных пещерах, как поётся в известной всем арии индийского гостя.
Вообще, страшно вспомнить те бобины километров, которые Гуревич наматывал по вызовам за годы своих дежурств на скорой. Бывало, вызов поступал откуда-то с чёртовых куличек, и в зависимости от пробок, погоды и прочего общественного фактора скорая добиралась к пациенту слишком поздно.
В таком плотном рабочем режиме немалое значение имеет личность и характер твоего напарника. Колючий, языкатый и неудобный Гуревич в разные годы ездил с разными фельдшерами. Когда ездишь с фельдшером-мужиком, он носит за тобой сумку. Нелёгкую, между прочим, сумку. Её вытаскивают из «сумочной» на подстанции, а после возвращения бригады с вызова заносят обратно. Сумка должна быть под постоянным присмотром – там внутри много чего привлекательного для наркоманов и прочей швали. Поступает вызов, доктор садится в машину, а фельдшер бросается за сумкой, вытаскивает, грузит в карету – поехали! Работа у фельдшера такая, ничего не попишешь. Гуревич, будучи салагой, и сам натаскался достаточно.
Тем днём они поругались с фельдшером Сашей. Не то чтоб до драки – так, языками зацепились, оба ершистые, с самолюбием, – бывает. И первый вызов за этот день поступил как раз с чёртовых куличек – из Рыбацкого. Соседка вызывала к очень пожилой женщине. Причина вызова: «плохо ей что-то, стонет… ну, вы доктора, вы и разберётесь». А «стонет» – это что угодно может быть, от аппендицита до инсульта.
Оба насупленные после ссоры, они сели и поехали, и до пункта вызова ехали в полном молчании (а водитель Володя, тот вообще – задумчивый угрюмец, с ним уютно было молчать). Рыбацкое в те годы ещё застроено было деревянными домами. К такому дому они и подъехали. Поднялись на крыльцо, толкнули дверь, прошли через сени в горницу. Там на тахте лежала и постанывала дородная пожилая женщина. Гуревич на музыкальное сопровождение давно не вёлся: многим больным кажется, что своё недомогание надо поярче представить: стонами, кряхтеньем, иногда и воплями – это зависит от артистизма и темперамента.
– Сумку давай, – бросил Гуревич фельдшеру через плечо.
– А ты её брал? – спросил тот.
– Нет!
– Я тоже нет.
Приплыли, понял Гуревич…
Раза три ему снились страшные сны на эту тему: приезжает он на вызов, а сумки при нём нет. И начинает он её искать под всеми столами и диванами и не находит. Ну что делать: прямо перед больной дать сейчас в морду этому жлобу Сашке? Тогда уж надо и себе заодно врезать: чего стоило на станции велеть тому сумку взять?
Так, делать нечего… Впрочем, очень даже есть чего делать.
– Одну минутку, – приятным голосом проговорил Гуревич, подбородком указав фельдшеру на дверь. Они вышли на крыльцо.
– Гоните на станцию, – говорит Гуревич, – с мигалкой гоните, как можно быстрее. Я пока тут разберусь с больной.
Он оглядел ухоженный двор, расчищенную от снега дорожку, укрытые на зиму клумбы. Если старуха сама здесь орудует, умирающей вроде ей не с чего быть. Поглубже вдохнул сырого воздуху и вошёл в дом.
