Все закивали, снисходительно посматривая на бывшего профессора по средневерхненемецкому диалекту. Тот сидел чистенький, весёлый, нежно гладил морщинистую руку вернувшейся супруги. Гуревич уже не мог улыбаться. Он, с узелком на коленях, остервенело ждал своих денег, честно заработанных семидневной нацистской пыткой.
– Он хороший! – громко повторил Арончик голосом опытного лектора. – Только каждую ночь ходил к блядям.
Шелест старческих голосов разом стих. Воцарилась заинтересованная пауза…
– К-какие бляди… – пролепетал Гуревич в этой мертвецкой тишине. – Ка-акие бляди?!
Кто-то из стариков усмешливо обронил, что, мол, дело молодое, это понятно, но вот оставлять Арончика одного на ночь…
– Одного?! – побледнев, спросила Рахель. – Он оставался один, мой бедный потерянный мальчик?
Гуревич, как всегда бывало с ним в минуты роковые, окоченел и онемел. Он уже не хотел спать: адреналин окатил его с ушей до мошонки и завибрировал в каждой клеточке измученного тела. Он понял, что сейчас его вышвырнут, не заплатив ни копейки за всю эту адскую, адскую неделю наедине с проклятым старым засранцем! И помощи ждать не от кого, разве что свыше…
Свыше она и пришла.
– Вы что, все уже сдурели?! Все, как один? – спросил угрюмый зять с верхней ступени стремянки. – Потеряли разом последние мозги? Что вы слушаете этого безумца! Если б его оставили одного на двадцать минут, весь поселковый совет три месяца сгребал бы дерьмо с этого рояля.
И старички перевели дух, закивали, заулыбались… Турбулентность улеглась.
– Ну, ладно, – сказал головастый гномик и подскочил вместе со своей детской табуреткой поближе к хозяйке дома: – Так что там Циммерман, даёт жару?
В какие только авантюры не пускались творчески активные выходцы из Руси великой! Какой только шухер не наводили на страну и коренное население! Каких только не затевали революций! Впечатление возникало такое, что все они поголовно – и московско-питерские интеллигенты, и простецкий люд из украинской и молдаванской глубинки, – несут в себе гены не местечковых хасидов, а Стеньки Разина да Емели Пугачёва.
Довелось Гуревичу поработать здесь и на частной скорой помощи.
Как и многое другое, это начинание новых репатриантов было делом рук самих утопающих. Первую частную скорую помощь (называлась она – кроме шуток! – «Богатый и здоровый») основал бедный и больной диабетом бывший тромбонист одесского мюзик-холла. Предприимчивый парняга, он, как библейский Моисей, умел добывать из скалы воду посохом своего тромбона.
Впрочем, особых вложений тут и не требовалось. Он снял комнатёнку под офис всё в том же «каньоне», где совсем недавно Гуревич вышибал монеты из железных чресл аттракционных коней, посадил на телефоны диспетчера – дикой энергии пожилую девушку Элеонору, чьи раскосые глаза умудрялись смотреть разом на два телефонных аппарата, – и тиснул объявление в газетах на двух языках. А врачи, тоже русские, сидели голодные по домам, готовились к экзаменам и попутно ждали вызовов от Элеоноры. Чемоданчик с подручными средствами: запасом одноразовых шприцев, лекарствами, тонометром, стетоскопом, мочевыми катетерами и перевязочным материалом, – был у каждого свой.
Первый свой вызов на Святой земле Гуревич помнил и много лет спустя. Тот поступил поздним вечером, часов в двенадцать. Спать хотелось ужасно! Однако и заработать хотелось. Гуревич обрадовался: он нужен! Он нужен людям в своей новой стране!
– Это что за улица? – спросил он Элеонору.
Та протяжно зевнула и сказала:
– Где-то в промзоне.
– Как в промзоне? – удивился Гуревич. – Разве там живут люди?
– Ну, значит, живут! – разозлилась наверняка тоже разбуженная Элеонора. – Кто, по-твоему, вызывал? Степной шакал или пустынная крыса?
– А… причина вызова?
– Кстати, поторопись. Задыхается она, – добавила Элеонора. – А что там конкретно, разберёшься.
Гуревич напрягся. Задыхается – это плохо. Это что угодно может быть: сердечная недостаточность, астма, воспаление лёгких, инородное тело в трахее, аллергические реакции, вроде отёка Квинке, да и просто истерия. Натянул он куртку, подхватил свой чемоданчик, прыгнул в «субару» семьдесят пятого года издания, которую за восемьсот шекелей выторговал у охранника кибуцной овощной базы, и рванул в сторону промзоны.
Улица, которая значилась в вызове, была тошнотворной промышленной кишкой. Замыкалась она кольцом и вилась по всей промзоне между бараков и складов, среди редких уцелевших фонарей, так что ехать по ней предлагалось бесконечно. Никаких строений, хотя бы отдалённо напоминавших человеческое жильё, Гуревичу не встречалось.
Он медленно ехал мимо мастерских и гаражей, мимо полуповаленных заборов и огромных цистерн, мимо сараев, бетонных коробок, жестяных пристроек, железной вышки неизвестного назначения, мимо кладбища раскуроченных машин… Ехал, вглядываясь в каждую такую композицию
