Они допили кофе. Джимми пил очень медленно, словно его ожидала агония, когда он сделает последний глоток.
— Я боялась, что мы встретим здесь Барнеев, — сказала Эллен.
— Разве они знают о существовании этого кабака?
— Ты ведь их сам сюда приводил, Джимпс… Эта ужасная женщина весь вечер болтала со мной о детях. Я ненавижу эти разговоры.
— Хорошо бы пойти в театр.
— Поздно уже.
— Да и как можно тратить деньги, которых у меня нет?.. Выпьем напоследок коньяку. Все равно — давай разоримся.
— Все равно разоримся — не тем, так иным путем.
— Ну, Элли, выпьем за здоровье главы семейства, добывающего деньги.
— А знаешь, Джимми, это будет даже смешно, если я начну работать в редакции.
— По-моему, работать вообще смешно… Ну что ж, я буду сидеть дома и нянчить ребенка.
— Не огорчайся, Джимми, это ведь временное явление.
— Жизнь тоже временное явление.
Такси довезло их домой. Джимми заплатил последний доллар. Элли открыла своим ключом наружную дверь. Улица металась в вихрях алкогольно-пятнистого снега. Дверь квартиры захлопнулась за ними. Кресла, столы, книги, оконные занавеси толпились вокруг них, покрытые горькой, вчерашней, позавчерашней, третьегодняшней пылью. Запах камчатного полотна,185 кофейной посуды, масла для пишущей машинки подействовал на них угнетающе.
Эллен выставила за дверь пустую бутылку из-под молока и легла в кровать.
Джимми продолжал нервно шагать по комнате, выходившей окнами на улицу. Его опьянение прошло — он был льдисто-трезв. В опустелой комнате его мозга, точно монета, звенело двуликое слово: «Успех-Провал», «Успех-Провал».
тихонько напевает она, танцуя. Длинная зала; в конце залы помещается оркестр. Она освещена зеленоватым светом двух электрических люстр, свисающих с середины потолка среди бумажных фестонов. В самом конце, там, где дверь, лакированные перила удерживают толпу. Анна танцует с высоким квадратным шведом; его огромные ноги неуклюже волочатся вслед за ее маленькими, проворно переступающими ножками. Музыка замолкает. Теперь ее партнер — маленький, черноволосый, ловкий еврей. Он пробует обнять ее покрепче.
— Бросьте! — Она отстраняется.
— У вас нет сердца.
Она не отвечает — она танцует с холодной точностью. Она смертельно устала.
Итальянец дышит ей чесноком в лицо, потом моряк-сержант, грек, белокурый молодой мальчишка с розовыми щеками — она улыбается ему, — пьяный пожилой человек, пытающийся поцеловать ее…
Гладковолосые, веснушчатые, курчавые, угреватые, курносые, прямоносые, хорошие танцоры, плохие танцоры…
На ее талии — тяжелые руки, горячие руки, потные руки, холодные руки, записок с приглашением на танцы все больше и больше в ее кулачке. Теперешний ее партнер прекрасно вальсирует и очень мило выглядит в своем черном костюме.
— Ох, как я устала, — шепчет она.
— А меня танцы никогда не утомляют.
— Да, но танцевать со всяким…
— Не хотите ли пойти куда-нибудь потанцевать только со мной?
— Мой друг поджидает меня.
— Который час? — спрашивает она широкогрудого молодца.
— Час нашего знакомства, милочка.
Она качает головой. Музыка переходит на другой мотив. Она бросает партнера и бежит в толпу девиц, сдающих свои приглашения на танцы.
— Слушай, Анна, — говорит толстая белокурая девица, — ты заметила парня, который танцевал со мной? Так вот, он говорит, этот парень: «Как бы нам, говорит, потом повидаться?» А я ему, этому парню, говорю: «В аду мы с тобой повидаемся», — а он говорит…
