На Двенадцатой улице две черные кошки охотились друг на друга. Вся улица была полна сумасшедшего воя. Он чувствовал, что в его голове сейчас что-то лопнет, что он вдруг упадет на четвереньки на застывшую мостовую и завоет диким кошачьим воем.
Он стоял, дрожа, в темном коридоре и не переставая звонил в звонок с надписью «Херф». Потом начал изо всех сил стучать. Эллен, закутанная в зеленый халат, открыла дверь.
— Что случилось, Джимпс? Разве у тебя нет ключа?
Ее лицо было размягчено сном; счастливый, сладкий, уютный запах сна исходил от нее. Он заговорил, задыхаясь, сквозь стиснутые зубы:
— Элли, мне надо поговорить с тобой.
— Ты пьян, Джимпс?
— Да, но я все соображаю.
— Я ужасно хочу спать.
Он пошел за ней в ее спальню. Она сбросила туфли, скользнула в кровать и сидела, глядя на него заспанными глазами.
— Не говори слишком громко, разбудишь Мартина.
— Элли, я не знаю, почему мне всегда так трудно говорить с тобой… Я всегда должен выпить прежде, чем говорить… Скажи, ты больше не любишь меня?
— Ты знаешь, что я очень люблю тебя и всегда буду любить.
— Я говорю о настоящей любви. Ты знаешь, что я хочу сказать! — прервал он ее резко.
— Кажется, я вообще не способна долго любить кого-нибудь, пока он не умрет… Я скверный человек. Бесполезно об этом говорить.
— Я знал это. И ты знала, что я знаю. Господи, как все паршиво, Элли!
Она сидела, поджав ноги, обхватив руками колени, и смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Ты действительно так безумно любишь меня, Джимпс?
— Знаешь что, Элли, — разведемся, и дело с концом.
— Зачем торопиться, Джимпс?.. И, кроме всего прочего, есть еще Мартин. Как быть с ним?
— Я как-нибудь наскребу для него денег. Бедный малыш…
— Я зарабатываю больше тебя, Джимпс… Тебе это не придется делать.
— Знаю. Знаю. Разве я не знаю?
Они сидели молча и смотрели друг на друга. Их глаза загорелись от того, что они смотрели друг на друга. Джимми вдруг страшно захотелось заснуть, чтобы ничего не помнить, зарыться головой в темноту, как в колени матери, когда он был ребенком.
— Ну, я пойду домой. — Он сухо рассмеялся. — Кто мог думать, что все так кончится, а?
— Спокойной ночи, Джи-импс, — протянула она, зевая. — Ничего еще не кончилось… Если бы мне только не хотелось так дико спать… Ты потушишь свет?
Он пробрался в темноте к двери. На улице уже начинало сереть арктическое утро. Он побежал домой. Ему хотелось лечь в кровать и уснуть до того, как станет светло.
Длинная низкая комната с длинными столами посредине. Столы завалены шелковыми и креповыми тканями, коричневыми, розовыми, изумрудно-зелеными. Запах перекушенных ниток и материй. Над столами — склоненные головы, каштановые, белокурые, черные — головы шьющих девушек. Рассыльные мальчики передвигают по комнате вешалки с готовыми платьями. Раздается звонок, и комната, точно птичник, наполняется шумом, разговорами и визгом.
Анна встает и потягивается.
— Ах, голова болит, — говорит она соседке.
— Опять не спала ночью?
Она кивает.
— Ты это брось, моя милая, а то испортишь себе цвет лица. Девушка не должна жечь свечу с обоих концов, как мужчина, — говорит соседка, тощая блондинка с кривым носом; она обнимает Анну. — Эх, мне бы хоть часть твоего веса!
— Я сама не прочь уступить тебе его, — говорит Анна. — Что я ни ем — все время полнею.
— И все-таки ты не толстая. Ты просто пухленькая. Тебя, должно быть, приятно потискать. Попробуй-ка носить мужской покрой платья — ты будешь чу́дно выглядеть.
— Мой дружок говорит, что ему нравится, когда девочка полненькая.
На лестнице они протискиваются сквозь кучку работниц, внимательно слушающих рыжеволосую девушку; та быстро рассказывает что-то, широко раскрывая рот и вращая глазами:
— Она жила как раз в соседнем квартале на Камерон-авеню, двадцать два тридцать. Она была в «Ипподроме» с подругами, и когда они возвращались, было уже поздно, а она пошла домой одна по Камерон-авеню, понимаете? На следующее утро родные хватились, начали искать — а она лежит на пустыре за рекламным щитом.
— Уже мертвая?
— Ну да… Какой-то негр изнасиловал ее, а потом задушил… Я ужасно боюсь. Я ходила вместе с ней в школу. Теперь, как только стемнеет, у нас ни одна девушка не выходит на улицу — все боятся.
— Да-да, я все это читала вчера вечером в газете. Подумайте только — жить рядом, в соседнем квартале…
— Ты видел, я тронула локтем горбуна! — воскликнула Рози, когда они уселись в такси. — В вестибюле театра…
Он подтянул брюки, натянувшиеся на коленях.
— Это принесет нам счастье, Джек. Горбуны всегда помогают… Надо только притронуться к горбу… Ой, мне дурно! Как быстро едет такси.
Их подбросило вперед, автомобиль внезапно остановился.
— Боже мой, мы чуть не переехали мальчика.
Джек Силвермен погладил ее по колену.
— Бедная девочка, ты выглядишь совсем усталой.
Когда они подъехали к отелю, она дрожала и прятала лицо в воротник шубы. Они подошли к конторке, чтобы взять ключ, и клерк сказал Силвермену:
— Тут вас дожидается один джентльмен, сэр.
Плотный мужчина подошел к нему, вынимая сигару изо рта.
— Пройдите, пожалуйста, сюда на одну минутку, мистер Силвермен.
