Дэтч вдруг засунул револьвер в карман и вскочил. Он шагал вприпрыжку взад и вперед по асфальтовой дорожке. Был туманный серый вечер; летевшие по грязной дороге автомобили образовали бесконечную, переплетающуюся, мигающую паутину огней между скелетами кустов.
– Послушай, ты раздражаешь меня твоим хныканьем… Перестань, пожалуйста! – Он снова сел рядом с ней и надулся. – Мне показалось, что в кустах кто-то есть… Этот проклятый парк полон сыщиков… В этом городе никуда нельзя пойти, чтобы за тобой не следили.
– Мне было бы все равно, если бы я не чувствовала себя так погано. Я ничего не могу есть – меня сейчас же тошнит. И я все время боюсь, что другие девушки заметят…
– Я же говорил тебе, что я все улажу. Я тебе обещаю – я все улажу через несколько дней… Мы уедем и обвенчаемся. Мы поедем на юг… Я уверен, что в других городах есть сколько угодно работы… Мне холодно, пойдем отсюда.
– Ах, Дэтч, – устало сказала Фрэнси, идя рядом с ним по мокрой, блестящей асфальтовой дорожке, – ты действительно думаешь, что для нас опять настанут хорошие дни?
– Сейчас нам паршиво, но это не значит, что нам всегда будет плохо. Мало ли что! Я, например, побывал на фронте в газовой атаке… Я за эти последние дни кое-что придумал.
– Дэтч, если тебя арестуют, мне останется только броситься в реку.
– Я же сказал тебе, что меня не арестуют.
Миссис Коген, горбатая старуха с коричневым и пятнистым, как печеное яблоко, лицом, стоит у кухонного стола, сложив узловатые руки на животе. Она раскачивается всем туловищем и монотонно ругает по-еврейски Анну, сидящую с осовелыми, заспанными глазами над чашкой кофе.
– Хоть бы ты умерла маленькой! Хоть бы ты родилась мертвой… Ой, для чего я родила четырех детей? Для того, чтобы они все были негодяями, агитаторами, лодырями и бродягами?.. Бенни уже два раза сидел в тюрьме, Сол – бог знает где и что делает, Сарра, проклятая девчонка, дрыгает ногами в театре, а ты, чтоб тебе с места не сойти, бесстыдница этакая, пикетируешь с бастующими швейниками, шляешься по улицам с плакатами на спине!
Анна обмакнула кусок хлеба в кофе и сунула его в рот.
– Ах, мама, ты не понимаешь, – говорит она с полным ртом.
– Что понимать? Распутство понимать?.. Ой, почему ты не занимаешься своим делом, почему ты не держишь язык за зубами, почему ты не зарабатываешь, как все люди? Ты раньше зарабатывала хорошие деньги и могла бы выйти замуж за приличного человека… А теперь ты начала бегать по танцулькам с гоем… Ой, ой, вот для чего я растила на старости лет дочерей – чтобы ни один порядочный человек не хотел на них жениться…
Анна встала.
– Это не твое дело! – взвизгнула она. – Я аккуратно плачу свою долю за квартиру. Ты думаешь, девушка ни на что больше не годна, как только быть рабой и всю жизнь сохнуть над работой?.. А я думаю иначе – поняла? Не смей больше ругаться…
– Ты дерзишь старухе-матери? Если бы Соломон был жив, он бы отколотил тебя. Лучше бы ты родилась мертвой, чем ругать свою мать, как гойка! Убирайся вон отсюда, не то я тебя прокляну!
– И уйду!
Анна пробежала узким, заставленным сундуками коридором в свою спальню и бросилась на кровать. Ее щеки горели. Она лежала неподвижно, стараясь думать. Из кухни доносились монотонные рыдания старухи.
Анна села на кровать. Она увидела в зеркале напротив напряженное, заплаканное лицо и сбившиеся волосы.
– Боже мой, ну и вид! – вздохнула она.
Когда она встала, она задела каблуком за оборку платья. Платье с треском разорвалось. Анна сидела на кровати и плакала, плакала. Потом стала зашивать платье маленькими аккуратными стежками. Шитье успокоило ее. Она надела шляпу, сильно напудрила нос, слегка подкрасила губы, накинула пальто и вышла. Апрель расцветил улицы неожиданными красками. Сладкая, сладострастная свежесть исходила от тележки, полной ананасов. На углу она увидела Розу Сегал и Лилиан Даймонд; они пили кока-колу у киоска.
– Анна, выпей с нами, – позвали они.
– Если вы заплатите… У меня нет ни гроша.
– Почему? Разве ты не получила вспомоществования за забастовку?
– Я все отдала старухе… Все равно ничего не помогает. Все так же ругается целый день. Она слишком старая.
– А ты слышала – вооруженные люди ворвались в лавку к Айку Голдстейну и разнесли ее вдребезги. Расколотили все молотками, а сам Айк остался лежать без чувств на куче готового платья.
– Ужас!
– Поделом ему.
– Нельзя так портить чужую собственность. Мы этим зарабатываем себе кусок хлеба, так же как и он.
– Хорошенькое житье!.. Я от него помирать собираюсь, – сказала Анна, со звоном ставя пустой стакан на прилавок.
– Легче, легче, – сказал человек в киоске. – Осторожней с посудой.
– Но хуже всего то, – продолжила Роза Сегал, – что, пока они орудовали у Голдстейна, из окна вылетел болт, летел вниз девять этажей и убил на месте проезжавшего на машине пожарного.
– Чего ради они это сделали?
– Наверно, кто-нибудь бросил в кого-нибудь болтом, а болт вылетел из окна.
– И убил пожарного.
Анна увидела Элмера. Он подходил к ней. Его тонкое лицо было вытянуто вперед. Руки засунуты в карманы потертого пальто. Она оставила подруг и пошла к нему навстречу.
