– Видите ли, мистер Голдстейн, дело обстоит так, – начал он внушительно. – Нас это дело интересует с общественной точки зрения – вы понимаете? Сюда собирался заехать фотограф, чтобы снять вас. Держу пари, это увеличило бы на ближайшие несколько недель ваши доходы. Но кажется, мне придется позвонить ему, чтобы он не приезжал.
– Так вот, видите ли, – начал мистер Голдстейн отрывисто, – этот негодяй был еще молодой парень… Хорошо одет, новое весеннее пальто и все такое… Входит и просит коробку папирос… «Славный, – говорит, – вечер», открывает коробку, достает папиросу, закуривает. Тогда я замечаю, что у девушки, которая вошла вместе с ним, лицо закрыто вуалью.
– Значит, волосы у нее были нестриженые?
– Я видел только траурную вуаль. А потом она сразу зашла за прилавок, ткнула мне в бок револьвер и начала говорить… Знаете, такой детский лепет… И прежде чем я опомнился, мужчина очистил кассу и при этом еще сказал: «В карманах у вас ничего нет, папаша?» Я прямо вспотел.
– И это все?
– Конечно. Пока я нашел полисмена, они уже как в воду канули.
– Сколько они забрали?
– Долларов пятьсот из кассы и шесть у меня лично.
– Девушка была красивая?
– Не знаю; может, и красивая. Я бы с удовольствием разбил ей морду. Таких девиц надо сажать на электрический стул… Прямо невозможно стало жить! Кто же станет работать, когда можно просто взять револьвер и ограбить своего соседа?
– Вы говорите, они были хорошо одеты?.. Как люди из общества?
– Да.
– Я это дело представлю так: он, дескать, студент, а она светская барышня и они занялись этим делом из любви к спорту.
– У парня был вид каторжника.
– Ну что же, это и у студентов бывает… Ну-с, мистер Голдстейн, приготовьтесь прочесть в ближайшем воскресном номере статью под заглавием «Великосветские бандиты». Вы читаете «Новости», не правда ли?
Мистер Голдстейн отрицательно покачал головой.
– Во всяком случае, я пришлю вам этот номер.
– Я бы хотел, чтобы этих молодчиков засудили, понимаете? Если я могу что-нибудь сделать для этого, то я сделаю… Невозможно жить стало… А на воскресные номера мне наплевать.
– Ладно, фотограф скоро будет здесь. Надеюсь, вы согласитесь позировать, мистер Голдстейн?.. Ну, спасибо… До свиданья, мистер Голдстейн.
Мистер Голдстейн внезапно достал из конторки блестящий новый револьвер и направил его на репортера.
– Эй, вы, осторожней!
Мистер Голдстейн рассмеялся сардоническим смехом.
– Я приготовился к их следующему визиту! – крикнул он вслед репортеру, который уже бежал к станции подземной дороги.
– Дорогая миссис Херф, – декламировал мистер Харпсикур, нежно заглядывая ей в глаза и улыбаясь своей кошачьей улыбкой, – мы катимся на гребне модной волны за секунду до ее падения. Наша работа – это водяные горы.
Эллен деликатно отламывала ложечкой кусочки груши; глаза ее были опущены в тарелку, губы слегка приоткрыты. Она чувствовала себя свежей и стройной в узком темно-синем платье, она была застенчиво оживлена в паутине косых взглядов и звонких ресторанных разговоров.
– Я вам предсказываю величайший успех… Вы очаровательней всех женщин, каких я знаю.
– Предсказываете? – усмехнулась Эллен, поднимая на него глаза.
– Не придирайтесь к словам старика… Я не умею красиво выражаться. Это плохой признак… Нет-нет, вы все прекрасно понимаете, хоть и презираете чуточку – признайтесь… Я думаю, вы гораздо лучше меня можете объяснить, что нужно для такого рода периодического издания.
– Я вас понимаю. Вы хотите, чтобы каждая читательница думала, что она стоит в самом центре шикарной жизни.
– Как будто она сама завтракает в «Алгонкине»!
– Если не сегодня, то по крайней мере завтра будет завтракать, – подхватила Эллен.
Мистер Харпсикур рассмеялся своим хриплым смешком и попытался поглубже заглянуть в улыбчивые золотые блики, плясавшие в ее серых глазах. Она вспыхнула и вновь опустила глаза в тарелку, где лежала половинка груши. Как в зеркале, позади себя она чувствовала пронизывающие, оценивающие взгляды мужчин и женщин, сидевших кругом нее за столиками.
Блинчики приятно ласкали его иссушенный джином язык. Джимми Херф сидел у Чайлда в шумной, пьяной компании. Глаза, губы, фраки, запах ветчины и кофе сливались и вертелись вокруг него. Он с трудом глотал блинчики. Он заказал еще кофе. Он почувствовал себя лучше, но боялся, что его будет тошнить. Он начал читать газету. Буквы расплывались и набухали, как китайские цветы. Потом внезапно опять очертились и потянулись гладкой черно-белой вереницей в его прояснившемся черно-белом мозгу.
