– Может быть, это и так, Вилер, но я уже видел столько банкротств, что, честное слово, не хочу рисковать.
– Слушайте, я заложил женин серебряный чайный сервиз, мое бриллиантовое кольцо и все детские вещи. Это верное дело. Я не взял бы вас в долю, если бы мы не были друзьями и если бы я не был должен вам деньги. Вы получите двадцать пять процентов на вложенный капитал завтра к двенадцати часам. Потом, если захотите все придержать, – придерживайте, а нет – так продавайте три четверти, держите остальное два или три дня, и вы будете крепки, как… как Гибралтар.
– Я знаю, Вилер, это заманчиво…
– Черт возьми, дружище! Неужели вам охота коптеть всю жизнь в этой проклятой конторе? Подумайте о вашей дочке.
– О ней-то я и думаю.
– Но, Эд, Гиббонс и Свендейк начали уже покупать сегодня вечером перед закрытием биржи по три цента. Клейн теперь поумнел и явится завтра на биржу к первому звонку… Увидите, вся биржа набросится на них…
– До тех пор, пока раздувающая это грязное дело шайка не переменит курса… Я знаю эти дела насквозь, Вилер. Что и говорить, искушение большое… Но я проверял слишком много книг обанкротившихся фирм…
Вилер поднялся и бросил сигару в плевательницу.
– Ну, поступайте как знаете, черт с вами! Вам, стало быть, нравится быть рабом Хаккензака и работать по двенадцати часов в день…
– Я верю, что пробьюсь, если буду работать.
– Что за польза от нескольких тысяч, когда вы стары и ни от чего уже не получаете удовольствия? А я дойду до цели!
– Идите, идите, Вилер, – пробормотал Тэтчер; тот вышел, хлопнув дверью.
Большая контора с рядами желтых столов и пишущих машинок в чехлах была погружена во мрак. Только на том столе, где сидел над счетами Тэтчер, горела лампа. Три окна в глубине конторы не были завешены. В них Тэтчер видел отвесные громады домов, горевшие огнями, и плоский кусок чернильного неба. Он писал меморандумы на длинном листе бумаги.
Баланс перенос – 345 789 84
Недвижимость – 500 087 12
Прибыли и убытки – 399 765 90
– Шайка бандитов! – проворчал вслух Тэтчер. – Ни одного слова правды. Никаких у них нет отделений. Ни в Ханькоу, нигде…
Он откинулся на спинку стула и уставился на улицу. Дома темнели. Он уже мог видеть звезду на кусочке неба. Однако надо пойти поесть. Для желудка это очень вредно – так нерегулярно есть, как я ем. А что, если рискнуть и послушаться Вилера?.. Эллен, как тебе нравятся эти розы? У них стебли длиной в восемь футов. Ну-ка, посмотри на мой план заграничной поездки – мы с тобой поедем за границу, надо закончить твое образование. Да, все-таки жалко покидать нашу новую чудную квартиру – она выходит окнами прямо в Центральный парк… А в городе – Институт присяжных счетоводов, председатель Эдвард С. Тэтчер… Облака потянулись по кусочку неба, скрыли звезду. Рискнуть, рискнуть… В сущности, все – спекулянты и игроки… Рискнуть – и выйти с руками, полными денег, с карманами, полными денег, с толстой чековой книжкой, с подвалами, полными денег. Если бы я только смел рискнуть. Глупо попусту думать об этом, только время терять. Ну-ка, займись импортным обществом «Фан-Тан». Облака, чуть окрашенные пурпурными отсветами улиц, быстро проплывали по кусочку неба, рассыпаясь.
Товары на американских складах – 325 666
Рискнуть – и выиграть триста двадцать пять тысяч шестьсот шестьдесят шесть долларов. Доллары проплывали, как облака, рассыпаясь, уносясь к звездам. Миллионер Тэтчер высунулся из окна сверкающей огнями, надушенной пачулями комнаты, чтобы полюбоваться темным высоким городом, истекавшим голосами, смехом, звоном и огнями; позади него среди азалий играл оркестр, прямые провода «стук-стук-стук» выстукивали доллары из Сингапура, Вальпараисо, Мукдена, Гонконга, Чикаго. Сузи склонилась к нему в платье из орхидей, дышала ему в ухо.
Эд Тэтчер вскочил, сжимая кулаки, всхлипывая. Несчастный дурак, к чему все это, раз ее нет? Я лучше пойду поем, а то Эллен рассердится.
