– Конечно, мистер Тэтчер, это ваш единственный день отдыха. Мой муж тоже любил сидеть дома по воскресеньям… Но мистер Луртон совсем не похож на других проповедников. У него такие современные взгляды! Право же, кажется, что вы не в церкви, а на какой-то интереснейшей лекции… Вы понимаете, что я хочу сказать?
– Знаете что, миссис Колветир? В следующее воскресенье, если будет не слишком жарко, я, пожалуй, пойду. А то я совсем заплесневею.
– О, маленькая перемена всем приносит пользу!.. Миссис Оглторп, вы даже представить себе не можете, как мы внимательно следим за вашими успехами по воскресным газетам и… вообще… Это прямо удивительно! Я только вчера говорила мистеру Тэтчеру, что надо иметь большую силу воли и много глубокой христианской веры, чтобы противостоять всем искушениям артистической жизни… Душа радуется, когда подумаешь, какой чистой и неиспорченной вы остались!
Эллен упорно смотрела в пол, чтобы не встретиться глазами с отцом. Он барабанил пальцами по ручке кресла. Миссис Колветир сияла, сидя на диване. Наконец она встала:
– Ну, мне пора бежать. У меня ужасно неопытная кухарка, и я уверена, что обед испорчен… Не заглянете ли вы ко мне после обеда?.. Совсем запросто… Я испекла пирожки, и у нас есть имбирное пиво на случай, если кто-нибудь зайдет.
– С величайшим удовольствием, миссис Колветир, – сказал Тэтчер, с трудом поднимаясь.
Миссис Колветир выпорхнула, шурша пышным платьем.
– Ну, Элли, пойдем кушать… Очень славная и добрая женщина… Постоянно носит мне варенье и мармелад! Она живет наверху у своей сестры. Она – вдова коммивояжера.
– Она съязвила насчет актерской жизни, – усмехнулась Эллен. – Пойдем скорей, а то все будет забито. Избегать толпы – мой девиз.
– Ну что ж, не будем копаться, – ворчливым, скрипучим голосом сказал Тэтчер.
Эллен раскрыла зонтик, когда они вышли на улицу из двери, увешанной с обеих сторон ящиками для писем и звонками. Стена серого зноя ударила им в лицо. Они прошли мимо станции, мимо аптекарского магазина на углу; оттуда из-под зеленой парусины капала тухлая прохлада холодильников для содовой и мороженого.
Они перешли через улицу, увязая в дымящемся расплавленном асфальте, и остановились у ресторана. Часы в окне, с надписью на циферблате:
Эллен задержалась на пороге и посмотрела на дрожащую улицу.
– Наверно, будет гроза, папа. – (Невероятно белые облака громоздились на аспидном небе.) – Какое красивое облако! Вот было бы хорошо, если бы разразилась гроза.
Эд Тэтчер взглянул, покачал головой и прошел в матовую стеклянную дверь. Эллен последовала за ним. В ресторане пахло лаком и кельнершами. Они сели за стол подле двери под жужжащий электрический вентилятор.
– Здравствуйте, мистер Тэтчер. Как ваше здоровье, сэр? Здравствуйте, мисс. – Скуластая кельнерша с обесцвеченными перекисью волосами дружески нагнулась над ними. – Что прикажете, сэр: жареную уточку или молочного каплуна?
В такие дни автобусы выстраиваются вереницей, как слоны в цирке. Фаты и щеголихи шатаются, обнявшись, из улицы в улицу, обнимаются, шатаясь, из серого сквера в серый сквер, пока не увидят молодой месяц, пляшущий над Вихаукеном, пока тяжкий ветер мертвого воскресенья не швырнет им пыль в лицо – пыль пьяных сумерек.
Они идут по аллее Центрального парка.
– Выглядит так, словно у него нарыв на шее, – говорит Эллен перед статуей Бёрнса.
– Да, – шепчет Гарри Голдвейзер с жирным вздохом, – но он был великим поэтом.
Она идет в большой шляпе, в светлом, свободном платье, которое время от времени под ударами ветра облипает ей ноги и руки, она шелково, плавно идет среди больших розоватых, пурпуровых и фисташково-зеленых сумеречных пятен, возникающих от травы, и деревьев и прудов, льнущих к высоким серым домам, которые окружают, точно гнилые зубы, южную часть парка, тающую в индиговом зените. Когда Голдвейзер заговаривает, роняя круглые сентенции с толстых губ, не сводя с ее лица карих глаз, она чувствует, как его слова давят ее тело, тычутся в складки ее платья. Она едва дышит от страха, слушая его.
