Эдди почуял перевес в свою пользу. Пускай боцман задается, упиваясь своим красноречием, но факт остается фактом: Эдди еще не доводилось видеть, чтобы на мостике американского торгового судна стоял чернокожий капитан, и боцману, скорее всего, тоже. Видимо, эта мысль одновременно пришла в голову им обоим.
– Вот и прекрасно, – многозначительно отозвался Эдди. – Думаю, мы друг друга поняли.
– Мы никогда не поймем друг друга, – с ненавистью прошипел боцман и, напирая на Эдди, вынудил его попятиться.
У Эдди кошки скребли на душе: похоже, он взял верх в споре нечестным способом; уж лучше бы проиграл. Пятясь, он добрался до палубы, боцман отпихнул его плечом и удалился.
Когда Эдди спустился наконец в отделение рулевой машины, никакого стираного белья там не было.
Позже он открыл дверь позади камбуза и направился в машинное отделение. По мере того как он пробирался сквозь переплетения водяных и вентиляционных труб, мостков и решеток в самое нутро корабля, температура росла, хотя три гигантских плунжера, обычно вращающие винт, не двигались.
У третьего механика (звание то же, что у Эдди, только командовал он в подпалубных помещениях) был странный акцент, совсем не соответствовавший его фамилии.
– О’Хиллски? – недоверчиво переспросил Эдди. – Ирландец?
Механик рассмеялся.
– Поляк. О-Х-И-Л-С-К-И.
Он курил трубку – большая редкость в машинном отделении, где и без того очень жарко.
– Слыхал? – начал Охилски. – Говорят, идем в Россию.
Эдди вспомнились ящики с самолетами и на них – надписи кириллицей.
– Если глянуть на карту, большого смысла в таком броске нет, – заметил он.
Не вынимая изо рта трубку, третий механик хмыкнул:
– Машина ведь думать не умеет, – проговорил он, – а Военная администрация торгового флота – это машина.
– Значит, идем в Мурманск? – спросил Эдди, не без труда выговорив странное название.
– Только если нам выдадут соответствующее обмундирование: Арктика все-таки. Дадут?
– Выясню, – пообещал Эдди.
В заливе Сан-Франциско загрузка продолжалась еще восемь дней, “Элизабет Симэн” неторопливо передвигалась от пирса к пирсу. Трюм номер четыре был завален бокситом; трюм номер один – консервами и стрелковым оружием. На последней стоянке у пирса номер пять вокруг заколоченных досками люков скопились танки и джипы; их закрепили как палубный груз и для надежности прикрепили цепями к металлической проушине. Вместе с боцманом и палубными матросами за погрузкой наблюдал первый помощник капитана, толковый датчанин лет шестидесяти. На стоянке в порту у Эдди не было определенных обязанностей, и он старался держаться подальше от боцмана. К счастью, офицеры и матросы ели в разных помещениях, хотя еду подавали одну и ту же. В офицерской кают-компании столы были застелены белыми скатертями. Вечером, чтобы избавиться от надоедливых мыслей, Эдди уединялся в своей каюте и погружался в чтение. Больше всего ему нравились книги про море, и в конце концов он раздобыл “Корабль мертвых”[39]; незадолго до Перл-Харбор этот роман вместе с хозяином ходил в последний рейс в джунгли.
Вечером накануне отплытия Эдди стоял на верхнем штурманском мостике; рядом стоял Роджер, свежеиспеченный и полный энтузиазма палубный кадет. Вместе со Стэнли, кадетом, служившим в машинном отделении, Роджер окончил трехмесячные офицерские курсы при Академии торгового флота в Сан-Матео, и ему по правилам полагалось провести полгода в море. Оба кадета жили в одной каюте на верхней палубе, рядом с судовым радистом.
– Что за человек наш радист? – спросил Эдди.
Радистов редко кто видит: обычно они либо сидят в радиорубке, либо спят рядом в каюте, а если вдруг поступает сообщение особой важности, радиста будит сигнал тревоги.
– Сквернословит почем зря, – сказал Роджер.
– Ты тоже скоро научишься.
Кадет засмеялся. Тощий малый, нос – ни дать ни взять птичий клюв; ничего, быстро возмужает.
– Мамаше не понравится.
– Тут мамаш нет.
Роджер помолчал и вдруг сказал:
– Я сегодня видел одну странную штуку.
Оказалось, он открыл дверь кладовки и застал там Фармингдейла: второй помощник капитана в чем-то копошился. Роджер подошел поближе и обомлел: наклонив банку с серой краской над стеклянным кувшином с завинчивающейся крышкой, Фармингдейл осторожно лил краску на кусок батона, воткнутый в горловину кувшина. Хлеб впитывал в себя густой пигмент, а на дно кувшина стекала струйка мутной жидкости. На виду у Роджера Фармингдейл поднес кувшин ко рту и спокойно выпил содержимое.
– Он сердито хмурился, но выпил все, до дна, – заключил Роджер.
– Представляешь, что творится у него в желудке?
– А он дальнее плавание выдержит?
– Если он способен это пить, значит, он к такому пойлу привычен, – сказал Эдди.
– Но если второй помощник пьян, кто будет заниматься навигацией?
– Я, – ответил Эдди, хотя его навигационные навыки оставляли желать лучшего. Он был зол на второго помощника за то, что в своем нравственном падении тот не постеснялся кадета. – И ты, парень, тоже. Займись-ка азимутом.
На город спустились унылые сумерки, на склонах Телеграф-хилл крошечными брильянтами посверкивали огоньки. Туман еще не окутал город.
