Манхэттен-Бич полностью

Почти целый день Анна чистила фильтры из люфы, которые использовались в маслоуловителях на всех десяти воздушных компрессорах. Как правило, ей поручали задания, очень похожие на работу по дому: заделывать резиновым клеем дыры в скафандрах; натирать копытным жиром кожаные уплотнители в шлемах; разъединять давно слипшиеся шланги. Ей казалось, что теперь фронту от нее еще меньше пользы, чем когда она работала в измерительном цеху: там ей хотя бы давали важные поручения, посылали в разные концы верфи. Теперь же, когда смена заканчивается и надо переодеваться в повседневную одежду, Анну снова захлестывает знакомое необоримое чувство безнадежности: она действительно слабая. Она ведь и вправду испытывает слабость. Таскать со дна тяжеленные шпалы ей не по силам; лейтенант Аксел правильно сделал, что отстранил ее от этой работы. Такая не свойственная ей слабохарактерность смягчала острое чувство несправедливости; ощущение, что она большего и недостойна, почему-то уязвляло не так сильно, как несправедливость. В сознании Анны возник ее новый образ: она – девушка хрупкая и неуверенная в себе, вроде замужних работниц в цеху. Но разом вспыхнувшая ярость мгновенно испепелила этот образ, словно чучело. Как же она ненавидит лейтенанта Аксела! Как мечтает, чтобы он исчез. Ненависть придавала Анне сил. Но ей приходилось подавлять свой гнев, гасить его, хотя при этом ей казалось, что она пьет щелочь. За малейший проступок ее можно вычеркнуть из группы. И лейтенант праздновал бы победу.

Больше всего она любила, когда в корпус 569 наезжало начальство. В присутствии флотских офицеров высокого ранга лейтенант Аксел заметно конфузился, демонстрировал почтение к вышестоящим, а его прихвостень Кац от благоговения терял дар речи. В таком подавленном состоянии им было уже не до Анны. Но – только в этих случаях.

Выйдя из проходной, Анна по сложившемуся обычаю вместе с другими водолазами направилась в “Овальный бар”. Стараниями Баскомба и она, и Марл стали полноправными членами группы. Как-то, вскоре после зачетного погружения, Анна вышла из проходной на Сэндз-стрит, и к ней вдруг подошла невеста Баскомба:

– Баски хочет, чтобы я ходила в бар вместе с ребятами, – чуть гнусаво начала она, – но ты ведь тоже пойдешь, правда? Неохота мне сидеть с парнями одной.

В тот вечер все жаждали подробно расспросить Марла про кессонную болезнь, ведь он был в рекомпрессионной камере вместе с Савино. Когда Савино потерял сознание, рассказывал Марл, лейтенант Аксел увеличил давление до 120 фунтов – это соответствует глубине почти в 300 футов, – в надежде, что пузырек воздуха проскочит в сосуд и растворится в крови Савино. Внезапно в руке лейтенанта взорвалась авторучка, забрызгав синими чернилами их обоих. Марл поднял ноги Савино повыше и удерживал их в этом положении, а лейтенант Аксел массировал ему кисти рук и ступни ног, чтобы усилить приток крови в мозг.

– Он не умолкал ни на минуту, – рассказывал Марл, пока они запивали пивом бесплатную еду: таким способом бар заманивал к себе моряков. – Все будет хорошо, сынок, говорит, и я тебе скажу, откуда я это знаю. Если бы тебе грозила смерть, ты бы уже давно отдал концы.

– Вот-вот, классический Аксел, – буркнул Баскомб, потягивая кока-колу.

– Так наездник успокаивает лошадь. Но Савино-то лежит без чувств. А тот гнет свое: “Когда-нибудь расскажешь детишкам, как ты рисковал жизнью, чтобы им не пришлось в воскресенье жрать на обед водоросли и кислую капусту”.

– По-моему, тут он чуток перегнул палку.

– А все-таки он его оживил. У меня на глазах. Но этот пессимист вряд ли поверит, – сказал Марл, покосившись на Баскомба.

Спустя сорок пять минут Савино пришел в сознание. Еще пять часов ушло на то, чтобы снизить давление в камере. В конце концов, уже за полночь, Савино самостоятельно влез в ожидавшую его карету скорой помощи.

– Удивляюсь, что на этот раз Аксел не расплылся в ухмылке, – проворчал Баскомб. – Ему же с самого начала смерть как хотелось выглядеть героем.

– Тут уже не до игрушек, – сказал Марл. – Если у Аксе-ла погибнет водолаз, его карьере крышка.

– Ба, горе-то какое.

Марл молча покачал головой. Они с Баскомбом частенько резко расходились во мнениях и все равно были неразлучны. Баскомба не очень-то привечали в семье Руби; ее отец считал его человеком никчемным и даже отказывался пожимать ему руку. По воскресеньям Баскомб обычно ездил в Гарлем и ужинал вместе с Марлом и его родителями.

Анна села на трамвай вместе с Руби и Баскомбом. Баскомб провожал Руби аж до Сансет-парка; Руби жила там в родительском доме, на втором этаже, на первом они держали бакалейную лавку. Потом он возвращался к себе, в съемную меблированную комнату недалеко от верфи; дорога домой занимала полтора часа. Они скрывали, что обручились: Баскомбу надо было добиться, чтобы отец Руби изменил свое мнение о нем.