Манхэттен-Бич полностью

Они уселись на крышку люка номер два. Ночь была прохладная, ясная, пологие волны чуть поблескивали под тонким молодым месяцем. Эдди не мог разглядеть соседние корабли, но чувствовал, что их много и совсем рядом: в пятистах футах от носа и от кормы, в тысяче футов от бортов; похожие на стадо призраков, они дружно колыхались на пологих волнах. Послышался характерный хлопок: это Уикофф откупорил бутылку, и в воздухе сразу повеяло вином; запах был терпкий и чуть отдавал деревом. Младший лейтенант плеснул понемножку в две эмалированные кружки. Эдди поднял свою.

– Погодите пить, – остановил его Уикофф. – Пусть подышит.

Южный Крест висел у самого горизонта. Южное небо особенно нравилось Эдди: оно ярче, планет на нем видимо-невидимо.

– Ну, ладно. Поехали, – через несколько минут сказал Уикофф. – Отпейте немножко, подержите вино во рту, а уж потом глотайте.

Совет показался странным, но Эдди ему последовал. И сначала ощутил лишь кислый, вдобавок отдающий пеплом вкус, который ему смолоду не нравился, но вскоре его вытеснил приятный, с чуть заметной гнильцой вкус переспелого винограда.

– Уже лучше, – с удивлением признался он.

Они пили и любовались звездами. Уикофф сказал, что после войны надеется заняться виноградарством в долинах к северу от Сан-Франциско. Там и прежде были виноградники, но во времена сухого закона их сожгли.

– А вы, третий? – обратился он к Эдди. – Чем займетесь после войны?

У Эдди уже вертелся на языке ответ, но он выждал несколько мгновений – чтобы не ошибиться.

– Вернусь домой, в Нью-Йорк. У меня там дочка.

– Как ее зовут?

– Анна.

Эдди много лет не произносил это короткое – два слога – имя вслух, и ему показалось, что они грохнули оглушительно, точно музыкальные тарелки, их эхо долго еще звенело в ушах. Он смутился и отвернулся. Но Уикофф никак не отреагировал, и Эдди понял, что в его признании не было ничего особенного. В ту пору чуть ли не все уходившие в море мужчины прощались с прежней жизнью навсегда. Война сделала его самым обычным человеком.

– Сколько ей лет? Анне вашей?

Эдди мысленно прикинул:

– Двадцать, – с удивлением сказал он. – На прошлой неделе исполнилось.

– Взрослая!

– Если двадцать, то, пожалуй, и впрямь взрослая.

– А мне – двадцать один, – сказал Уикофф.

По ночам в Мозамбикском проливе сторожевые корабли порой бросали глубинные бомбы, и тогда воздух звенел и потрескивал. Непрерывно звонил колокол боевой тревоги: “Все наверх!”, и караван судов подолгу шел зигзагом. Эдди стоял на штурманском мостике и, вглядываясь в темноту воспаленными глазами, старался держать курс так, чтобы в колоннах судов, маневрировавших с погашенными огнями, “Элизабет Симэн” не выбивалась из ряда. Когда он наконец падал, как подкошенный, на койку, то спал беспокойно, урывками; Анна не выходила у него из головы, словно не знающий покоя дух. – Я хочу с тобой.

– Детям, лапочка, сюда нельзя.

– Но раньше я же ездила.

– Здесь – дело другое.

– Совсем недавно ездила.

– Извини.

– Я что, изменилась?

– Ну, ты уже выросла большая.

– Что, взяла и вдруг выросла?

– Люди растут не так, а постепенно.

– А ты вдруг заметил, что я стала больше, да?

– Возможно.

– А что ты заметил?

– Хватит, Анна, прошу тебя.

– Когда ты заметил?

– Ну, пожалуйста.

Она долго молчала, потом сурово заявила:

– Я тебя за это накажу.

– Не советую.

– Я буду лениться.

– Этим ты сама себя накажешь.

– Буду есть много-много конфет.

– И останешься без зубов, как миссис Адэр.

– Буду пачкать одежду.

– Этим ты маму накажешь.

– Стану шлюхой.

– Что-что?!

– Стану шлюхой. Как тетя Брианн.

Эдди шлепнул ее по щеке.

– Только посмей. Хоть раз это сказать.

Анна приложила к щеке ладошку, но в глазах ни слезинки. – Тогда разреши мне поехать с тобой.

Спустя семь дней караван вышел из Мозамбикского пролива, не потеряв ни единого корабля. Поднятые судами волны разбегались в разные стороны: одни на запад, в сторону Момбасы, другие – на восток, в сторону Цейлона и Индонезии. “Элизабет Симэн” осталась в сравнительно небольшой колонне из восемнадцати кораблей и четырех судов сопровождения. Тормозил всех шедший теперь перед “Элизабет Симэн” панамский тихоход, его двигатель работал на угле. Тихоход по нескольку раз в день продувал трубы, и все поверхности на “Элизабет Симэн” вскоре покрывались тонким слоем копоти. Стряхивая черные пылинки с рукавов кителя, капитан Киттредж бурно возмущался, что его корабль вынужден ползти с черепашьей скоростью. Пока караван неторопливо бороздил ярко-синюю гладь Индийского океана, Эдди наблюдал за капитаном, и чем больше тот кипятился, тем интереснее было за ним наблюдать. Киттредж не привык, чтобы ему хоть в чем-то отказывали. Сумеет ли он смириться и покорно плестись за чумазым панамцем?