Анна не сводила глаз с фотографии. Она не сознавала, что читает текст, слова как бы сами собой заползали в ее сознание.
Анна отодвинула газету, глотнула пива. И отсутствующим взглядом уставилась на водолазов, те за обе щеки уписывали мидии и сосиски в тесте. Ей казалось, что голова у нее превратилась в воздушный шар и парит над телом, несколькими футами выше. Потом услышала звон разбитого стекла и поняла, что валится на пол.
Ей поднесли нюхательной соли, и она очнулась: оказывается, она лежит на полу, а под щекой у нее опилки. Повыше над ней зависло лицо Руби, растекшаяся вокруг глаз тушь была совсем близко, от приторно-цветочного запаха духов Анну затошнило и вскоре вырвало; она попыталась встать на ноги. В конце концов, Баскомб и Марл ухватили с двух сторон ее руки, закинули их себе на шеи, помогли стать на ноги и под ухмылки моряков вывели из бара: матросы были уверены, что она напилась.
Холодный уличный воздух принес облегчение. Анна брела с закрытыми глазами, повиснув на своих провожатых. Чувство было такое, будто она шагает во сне. В баре произошло что-то жуткое, но ей удалось ускользнуть. Они то и дело куда-то сворачивали, кружили и вдруг снова оказались в помещении. В нос ударил знакомый соленый запах и вонь горелой резины – так пахнет скафандр. Оказалось, ее привели к рекомпрессионной камере.
Вместе с ней в камеру вошел Марл.
– Где-нибудь болит? – спросил он, набирая на циферблате нужную цифру. – А до обморока как себя чувствовала?
– Это не кессонная болезнь, – сказала она и тут же вспомнила, отчего потеряла сознание. У нее затряслись руки.
– Кто тебя страховал?
– Кац, – стуча зубами, пролепетала она. – Но на дне я пробыла недолго.
– У него же были часы!
Ее снова вырвало.
Когда рекомпрессия завершилась, Марл отпер дверь, и они вышли из камеры. Их поджидали Баскомб и Руби. Баскомб уставился на Анну и долго не отводил от нее узких блестящих глаз. Может, он тоже видел тот заголовок, подумала она. Они ни слова не сказали про свое нелегальное погружение, разве что кто-то обронил, что оборудование, тайком вывезенное с верфи, уже без шума и пыли вернулось на свое место. Анна опасалась, что после того вечера приятели станут ее избегать, но вышло наоборот: теперь их связывали сложные, почти семейные отношения.
Марл согласился не вносить в журнал погружений симптомы кессонной болезни и рекомпрессию, но взял с Анны слово, что она немедленно отправится в госпиталь, чтобы там проверили все жизненно важные функции ее организма. Один из охранявших верфь морских пехотинцев подвез Анну в гору на своем мотоцикле. В приемном покое она описала дежурной медсестре, что с ней случилось, и сестра велела ей подождать. Тот газетный заголовок почему-то упорно всплывал у Анны перед глазами. Это, конечно же, неправда, но чего ей стоит не придавать ему значения!
В конце концов ее разбудила незнакомая медсестра в военной форме: оказывается, Анна задремала в кресле, опершись головой о стену. Наручные часы показывали девять с минутами. С виду медсестра была почти ровесницей Анны, может, чуточку старше; сзади из-под пилотки выглядывал пучок светлых волос. Она смерила Анне температуру и с предельно сосредоточенным видом надела ей на предплечье манжету для измерения давления. Такая поглощенность работой восхитила Анну. Затем сестра включила миниатюрный яркий фонарик, посветила ей в глаза и в уши. Потом приложила к груди холодный стетоскоп; все результаты обследования она заносила в планшет.
– Вроде бы все в норме, – сказала она. – А как вы сами себя чувствуете?
– Хорошо, – ответила Анна. – Только устала.
– Доктор просил узнать: вы замужем?
– Нет, а что? – удивленно спросила Анна.
– Если бы вы были замужем, доктор посоветовал бы сдать анализ на беременность. На ранних стадиях некоторые молодые женщины часто падают в обмороки.
– А-а…
– Он подумал, что вы перед погружением сняли обручальное кольцо.
– А вы… взяли у меня анализ?
– Нет, конечно. Для этого надо было взять у вас кровь.
– В этом нет необходимости, – сказала Анна.
