Так прошел еще день, и еще… Сносно было только рано утром: с восходом солнца роса испарялась, и все с наслаждением грелись под горячими лучами. Ранний вечер, с первым намеком на прохладу, тоже нес облегчение обгоревшим членам, словно прикосновение рук медсестры, но едва холод вступал в свои права, люди невольно жались друг к другу и дрожмя дрожали под всеми шестью одеялами. В эти краткие блаженные паузы Эдди, к искренней радости спутников, раздавал им порции еды и воды. Судя по всему, их отнесло в экваториальные воды, где господствуют пассаты, но терпящим бедствие морякам рассчитывать на них не стоит. Периоды затишья здесь всегда недолги, объяснял Пью: день-другой, изредка чуть дольше. Зато каждый безветренный день тянется бесконечно, как все десять. Иногда задувал легкий ветерок; приободрившись, они торопливо поднимали парус, но минут двадцать спустя ветерок, к общему горькому разочарованию, стихал. Запасы провианта уже подходили к концу, а они очень пригодились бы, если вдруг возникнет реальный шанс добраться до суши. Вот бы нас подобрало какое-нибудь судно, мечтал каждый; самим себе они казались экземплярами фауны, наколотыми на булавки в обитой шелком витрине. Вдалеке еще трижды проходили суда. Каждый раз все – и в шлюпке, и на плоту – принимались взывать, орать и подпрыгивать, потом, отчаявшись, падали и лежали, как мертвые. Самолетов они больше не видели: слишком далеко от берега были шлюпка и плот. Иначе с какого-нибудь авианосца давно прилетел бы самолет воздушно-спасательной службы.
На третий день полного штиля – шестой с того дня, когда затонула “Элизабет Симэн”, – было решено урезать паек на треть. Брюки уже болтались на Эдди, норовя слететь. Он еще на три дырки затянул ремень. Теперь разговор постоянно крутился вокруг еды, причем в красочных подробностях; с таким же смаком приютские мальчишки обсуждали половые сношения, и по той же самой причине: что еще они могли делать, кроме как говорить? Ровным счетом ничего.
Поскольку обеденная порция пайка осталась в прошлом, все впали в апатию. Остергаард, матрос первого класса, часами спал на солнцепеке, его пытались накрыть чем-нибудь, но он все сбрасывал. К вечеру его стало лихорадить – главный признак солнечного удара. Роджер взял пакет первой помощи и стал накладывать на лицо и тело несчастного влажные повязки и примочки с каламином. Матрос так жалобно просил воды, что Роджер и Эдди уполовинили свою вечернюю дозу, чтобы вдвое увеличить дозу Остергаарда. Наутро его в шлюпке не оказалось. Эдди и еще несколько человек спали на плоту; Эдди не мог поверить, что из тринадцати человек, спавших в шлюпке, ни один не видел и не слышал, как матрос оказался за бортом. Он с подозрением вглядывался в лица, особенно в физиономию Фармингдейла. Раздавая утренние порции еды и воды, Эдди чувствовал пристальные взгляды
– Ежели балакать – ни-ни, то и жрать – ни-ни, – громогласно заявил Фармингдейл и оглянулся, ища других охотников поиздеваться. – Вот и поглядим, долго ли он будет в молчанку играть.
Когда Эдди снова попытался отдать боцману его порцию сгущенки, Фармингдейл вцепился ему в запястье.
– Больно ты добренький, третий. А он тебе никогда ничего не спускал.
– Нам нужно поддерживать силы каждого.
– Так он же не шевелится. Сильный он или слабый – какая разница? Да и вообще, какая разница, тут он или нет?
Фармингдейл почуял, что в таком отчаянном положении всем нужен козел отпущения, и предложил Эдди поучаствовать в этой провокации. Все моряки на борту “Элизабет Симэн” своими глазами видели, как боцман унижал Эдди. Теперь же боцман был сломлен, а его демонстративное равнодушие к разговору – лишь жалкое подобие его прежней гордыни. Эдди всегда хотелось взять верх над боцманом, но сразить его в такую минуту, да еще по указке Фармингдейла? Самая мысль об этом ему претила.
– Оставь его в покое, второй помощник, – сурово бросил он и протянул боцману молоко.
Фармингдейл глянул на Эдди, потом на боцмана и опять на Эдди.
– Вот оно как, все ясно, – криво ухмыляясь, буркнул он.
