Агнес теперь вечером не пьет, утверждает, что после выпивки она прямо-таки валится с ног от усталости. Эдди заново налил виски с содовой в стакан сестры, добавил льда и чокнулся с ней.
– Как ты съездила?
– Лучше не бывает, – хохотнула Брианн, – правда, потом стало – хуже некуда. Вернулась на пароходе.
– Да, это тебе не яхта. Слушай, вкус – бесподобный!
– Но главное-то случилось как раз на пароходе! Я там завела себе нового дружка, куда лучше прежнего.
– Он работает?
– Он трубач в джаз-банде, – ответила Брианн. – Знаю-знаю, дорогой братец, можешь не разоряться. Он ужасно милый.
Все как всегда. Брианн – его сводная сестра: у них разные матери, и росли они в основном порознь. Она тремя годами старше Эдди и напоминает хорошую машину, которую безрассудный хозяин гоняет без жалости, пока она не рассыплется. А ведь какая была красотка! Теперь, да еще при плохом свете ей можно дать лет тридцать девять, а то и все пятьдесят.
В гостиной раздался стон; Эдди показалось, что его пнули сапогом в живот.
– Привет, Лидди, – суховато произнес он. – Ну, малыш, как прошел денек?
И сам почувствовал, что вопрос прозвучал фальшиво, ведь она не может ответить. Иногда Лидия бормочет что-то по-своему, но получается лишь бессмысленный лепет – медики называют его “эхолалия”. Но нельзя же с ней вообще
– Как прошел денек, малыш? – снова прошептал Эдди.
Он сгреб Лидию в охапку, прижал к груди и опустился на стул. Анна приникла к отцу – мать приучила ее внимательно следить, как проходят минуты его общения с младшей дочкой. Глубокая привязанность Анны к Лидии ставит Эдди в тупик: откуда она у Анны? Ведь Лидия почти никак не отзывается на это обожание. Анна стянула с сестриных ног чулки и принялась щекотать нежные искривленные ступни; вскоре Лидия начала извиваться в отцовских руках, издавая звуки, которые в семье считали смехом. Эдди ненавидел эти звуки. Уж лучше смириться с тем, что Лидия не способна думать и чувствовать – разве только как животное, которое занято лишь собственным выживанием. Но смех Лидии от доставленного удовольствия опроверг такое предположение. И Эдди вскипел от злости – сначала на дочку, потом на себя: выходит, даже мимолетная радость девочки его раздражает. То же самое он испытывает, когда она пускает слюни – разумеется, у нее это случается совершенно непроизвольно, а в нем вспыхивает ярость, несколько раз он даже порывался отшлепать дочку, и его тут же начинала грызть совесть. Каждый раз при общении с младшей дочерью Эдди испытывает то приступы ярости, то острую ненависть к самому себе; эти чувства надрывают ему душу, точно мощные разрывные течения; потом, совершенно обессиленный, он не может сказать ни слова.
Но порой выпадают и минуты счастья: вот за окнами спускаются синие сумерки, привезенный сестрой ром приятно туманит мозги, дочки приникли к нему, точно котята. По радио играет Эллингтон, за квартиру уже уплачено; все могло бы сложиться куда хуже – и для многих людей
