Мао Цзэдун полностью

В первый приезд в Москву он такого не позволял себе даже в отсутствие Сталина. Как вспоминает его тогдашний переводчик Ши Чжэ, Мао высидел до конца балет «Баядерка» в Кировском театре, а после представления даже подарил букет цветов исполнительнице главной роли²⁰⁴.

Иногда дело доходило до грубостей. По воспоминаниям Ли Юэжаня, как-то во время банкета Мао резко оборвал Хрущева, который, забыв все на свете, с упоением рассказывал, какую большую роль ему довелось сыграть во время войны. «Товарищ Хрущев, — вытерев губы салфеткой, бросил Мао, — я уже пообедал, а вы закончили историю про Юго-Западный фронт?»²⁰⁵

Но главный сюрприз ждал Хрущева на совещании представителей коммунистических и рабочих партий, точнее на проходившем параллельно собрании лидеров компартий социалистических стран. Мао не случайно спрашивал своего переводчика, как сказать по-русски «чжилаоху». Именно на эту тему он и говорил, объявив всех реакционеров «бумажными тиграми». Это было бы еще хорошо, но при этом он добавил следующее: «Попробуем предположить, сколько погибнет людей, если разразится война? Возможно, что из 2700 миллионов человек населения всего мира людские потери составят одну треть, а может быть, и несколько больше — половину человечества… Как только начнется война, посыплются атомные и водородные бомбы. Я спорил по этому вопросу с одним иностранным политическим деятелем. Он считает, что в случае возникновения атомной войны могут погибнуть абсолютно все люди. Я сказал, что, в крайнем случае, погибнет половина людей, но останется еще другая половина, зато империализм будет стерт с лица земли и весь мир станет социалистическим. Пройдет столько-то лет, население опять вырастет до 2700 миллионов человек, а наверняка и еще больше»²⁰⁶. Как видно, он развивал идеи, высказанные им ранее Неру, финскому послу Карлу Йохаму Сундстрему, а также (в завуалированной форме) Юдину. На этот раз он, правда, был более конкретен в цифрах, и это его небрежное жонглирование сотнями миллионов жизней произвело на всех чудовищное впечатление. В зале воцарилось молчание. Все чувствовали себя неловко.

После этого на банкете он вновь стал вести разговор о пользе ядерной войны для дела социализма. Хрущев не знал что и думать. И тогда глава итальянской компартии Пальмиро Тольятти спросил: «Товарищ Мао Цзэдун! А сколько в результате атомной войны останется итальянцев?» Мао спокойно ответил: «Нисколько. А почему вы считаете, что итальянцы так важны человечеству?»²⁰⁷ Спичрайтер Хрущева Олег Александрович Гриневский, присутствовавший тогда в зале в качестве одного из переводчиков, помнит, что Мао при этих словах даже не улыбнулся. (Гриневский, не знавший китайского языка, переводил с русского на английский для англоговорящей аудитории после того, как кто-то другой осуществлял перевод с китайского на русский.)

Что это значило? Неужели Мао был настолько невежествен, чтобы не понимать, что его рассуждения — чушь? Нет, конечно. Он был достаточно образован, по крайней мере в том, что касалось политики и военного дела. Тогда зачем же он так себя вел? Многие из тех, кто задумывался над этим, высказывали мысль о том, что он, очевидно, хотел подтолкнуть СССР к ядерному конфликту с Соединенными Штатами. Другие не соглашались: слишком уж топорно действовал Мао. Скорее, полагали они, Мао Цзэдун просто хотел предотвратить сближение между супердержавами. Однако в рассуждениях Мао не было ни того ни другого. На самом деле он просто эпатировал публику, откровенно издеваясь как над Хрущевым, так и над старыми коминтерновцами, так недавно раболепствовавшими перед Сталиным. Всех этих «Тольятти», когда-то заправлявших в ИККИ, друживших с Ван Мином и учивших его (Мао) уму-разуму[127], он глубоко ненавидел. Когда-то они готовы были аплодировать любой глупости «вождя всех народов», стараясь разгадать его загадки и шутки. Теперь же пришла его очередь: он чувствовал себя великим и хотел, чтобы все это осознавали. Он просто хотел взять реванш за те унижения, которые ему самому приходилось терпеть от любившего черный юмор мрачного кремлевского тирана. Вот почему он так явно пытался подражать Сталину. Говорил менторским тоном, вальяжничал и точно так же, как Сталин, пытался шутить — дико и странно. Впоследствии он не раз будет возвращаться к теме ядерной войны и перспективам победы над империализмом. Будет развивать ее и во время официальных переговоров с Хрущевым. И каждый раз тот будет недоумевать: «На чем основаны его взгляды?»²⁰⁸ Так никогда и не поймет он Мао Цзэдуна[128].