После знакомства мы слушали напевы Забавы, говорили о какой-то ерунде, задавали друг другу вопросы про творчество. Скорее из вежливости – после стресса на сцене все мы были немного не здесь. Кто-то из местных, кажется, та женщина Венера, сказала, что она читала мой рассказ и ей нравится, как я работаю с прилагательными. Миша говорил что-то вроде: «Мы все писатели, художники, режиссеры…». Кто-то рыдал, кажется, это была Поэтесса. Было ощущение, что все мы образовали электрический шар, который лопнул после выступления, и сейчас через вспышки света ничего не видно. Ощущаются только щекочущие искры и магнитное, непреодолимое притяжение к Ним, к будущим нам.
Около шести утра мы проснулись от звуков гонга. Вчера нам ничего не рассказали про распорядок дня, про наше расписание. Миша коротко, почти незаметно бросил, что они не хотят в первый вечер перегружать нас информацией. Да и нам было не до этого. А сейчас мы растерянно толпились в очереди к душевой кабинке и сонно хмурились, не понимая, что же нас ждет дальше. Но это была приятно тающая в груди растерянность, а еще сладкое возбуждение, нарастающее по мере того, как я просыпалась и просыпались чувства.
Сначала детская радость от слепящего солнца, потом до легких мурашек пугающая мысль о том, что я не знаю, что будет дальше. Сосредоточившись на происходящем сейчас, я почувствовала влажную траву под босыми ступнями и подумала: «И так будет каждое утро». И стала жадно-жадно впитывать все новые ощущения: отдаленный запах кофе, уже жгучие поцелуи солнца, кружево теней, ленивые разговоры и приглушенный шелест волн, как на старой пленке.
После скромного завтрака (кофе со сгущенкой, блинчик и половинка маракуйи) в тишине (Миша сказал, что есть нужно, сосредоточившись только на еде) мы спустились на пляж, к сцене-камню. Там был только Миша, хотя было слышно, что наверху, на левой стороне, разгорается творческий костер: бренчание гитары, шлепанье ног по земле, отрывки разговоров, смешивающиеся с шумом моря. Безумно хотелось перемотать дальше – мне так не нравилось чувствовать себя новенькой, непосвященной. Я желала стать своей и перестать восторженно кивать на все обращенные ко мне фразы.
Мы сидели на подушках, под солнцезащитными зонтами, и чего-то (или кого-то) ждали. Спрашивать пока никто не решался – мы ведь не знали, может, это утренняя традиция. Быстро, как легкое облачко перед солнцем в зените, пролетела мысль, что ведь я не только не знаю, чего мы ждем сейчас, но и не знаю вообще, что будет в ближайшие три месяца. И мне не страшно, а интересно.
Наконец, не выдержала одна из девушек-подруг. Она робко спросила, но без вопросительной интонации в конце:
– Мы ждем кого-то.
Получилось неуверенное утверждение, а не вопрос.
– Еще одного ученика. – Миша поднял ребро ладони к глазам, как будто пытаясь рассмотреть его в плюшевых горах. – Он опаздывает.
От сна спасало только то, что легкий завтрак уже успел перевариться – аппетит по-настоящему проснулся, в отличие от всего организма. Минут через пятнадцать, а может, и через полчаса, наверху вдруг все затихли, а потом резко защебетали, как птицы весенним утром. К нам спускался Адам.
Похоже, он не спал всю ночь – на сероватом лице виднелась более густая, чем вчера, щетина, а под глазами залегли нездоровые тени. Серая растянутая футболка была в свежих мазках краски, босые ноги ступали не так уверенно, как вчера.
Он кивнул нам, медленно встречаясь взглядом с каждым. Потом вопросительно посмотрел на Мишу. Тот пожал плечами и развел руками. Они оба отвернулись к морю, скрывая за его шумом свой разговор. Вдруг у Миши зазвонил телефон, и он, коротко ответив: «Да. Да. Сейчас», широкими прыжками побежал наверх.
Через несколько минут Миша вернулся с Антоном, так звали последнего ученика. Он уверенно, даже как-то дерзко, с вызовом, пожал руки нам и Адаму.
Было заметно, что Антон не первый день в жарких тропиках, но прилетел недавно: загар еще не превратился в ровную золотистую корочку – нос был ярко-красным, руки с внешней стороны потемнели, а вот мертвенно белевшие ноги, видимо, были первый день одеты в шорты. Он был высокий, даже слишком высокий. Каштановые кудри пушились от влажности, придавая ему сходство с одуванчиком, а из его родинок можно было составить карту звездного неба. Правая щека Антона была исполосована красными линиями, как будто его отхлестали веткой по лицу. Позже я заметила синяки на коленках и разодранный локоть.
Антон быстро и сумбурно представился: работает журналистом, мечтает быть писателем. Затем рассказал, что опоздал из-за того, что вчера решил подняться на гору и заблудился в джунглях.
Адам со снисходительной улыбкой сказал:
– Ну что ж, теперь будем теряться в «Джунглях» вместе. – Затем сел на камень в позу лотоса (некоторые ученики на автомате повторили его позу) и стал рассказывать нам о правилах и распорядке дня.
Миша раздал нам листочки с кратким графиком дня:
