– Не надо? – снова переспросила она, и он ощутил, как ее рука поползла по его груди, опускаясь все ниже и ниже, туда, где помимо его воли природа брала свое, заставляя его плоть расти.
– Рита! – чуть ли не вскричал он, резко отодвигаясь. – Не надо нам этого делать.
– Почему?
– Почему? У меня есть жена, я ее люблю...
– Но я же говорила тебе уже, что не собираюсь ее отнимать у тебя...
– Я знаю. Но я не могу.
– Врешь, – она все-таки добралась до его плавок, слегка пожав то, что там пряталось. Точнее, сейчас это "что-то" уже не пряталось в плавках, а рвалось наружу изо всех своих могучих сил.
– Рита, перестань. Я прошу тебя. Не надо.
Коля уже не просто уговаривал ее – он буквально взмолился, испугавшись, что еще мгновение, и он не сможет выдержать этой пытки.
В отчаянии он вскочил с кровати, готовый выбежать из комнаты, спрятаться от этой женщины где угодно – ночевать на улице в конце концов.
Но в этот момент в темноте с кровати раздались какие-то странные звуки.
Николай прислушался, пытаясь понять, плачет она или смеется.
Он подошел к постели и включил свет.
Рита лежала, зарывшись головой в подушку, захлебываясь в сдавленных рыданиях, и голая спина ее вздрагивала, жалкая в своей беззащитности.
Подчиняясь странному чувству, он опустился рядом с Ритой на постель и провел по ее спине своей широкой теплой ладонью – провел так, как гладят не обнаженную женщину, а обиженного ребенка, успокаивая и жалея его.
– Рит, ну что ты? Перестань.
Она вдруг подняла заплаканное лицо от подушки и посмотрела на него злобно, с ненавистью, скривив рот в жуткой гримасе.
– Жалеешь?
– Дура.
Он ответил так спокойно, что это подействовало на Риту сильнее любого крика. Она расплакалась еще пуще, безутешнее, и Коле ничего не оставалось делать, как сидеть рядом с ней, поглаживая ее, стараясь успокоить.
– Хочешь воды?
– Нет.
– А все-таки выпей, будет легче.
– Принеси тогда вина с кухни, – Ответила она сквозь рыдания.
Когда он вернулся со стаканом холодного: вина, Рита уже успокоилась. Она лежала теперь на спине, укрытая одеялом до самого подбородка, и даже попыталась ему улыбнуться, но красные воспаленные глаза выдавали ее.
Она залпом выпила протянутое ей вино и в тот момент, когда Николай хотел забрать пустой стакан обратно, вдруг схватила его за руку:
– Коля, прости меня.
– Ну что ты в самом деле... – он даже смутился – на мужчин все же сильно действует женская слабость.
– Прости. Я дура.
– Да нет, ты просто устала.
– Я устала, но не от того, от чего ты думаешь. Я устала жить одна. Я ведь наврала тогда, в автобусе. Это я одинока, а Жанка замужем. Мне смертельно надоело жить одной, как сычу, в своей квартире, перебиваясь случайными ласками случайного ухажера. Ты меня хоть понимаешь?
– Я сам был слишком долго одинок. Так что, мне кажется, я тебя понимаю.
– Это так страшно... Ради чего я все делаю? Ради чего живу? Ради чего зарабатываю и коплю деньги? Ведь у меня даже детей нет... А у тебя есть?
– Скоро будет.
– Жена у тебя беременная?
– Да.
Она тяжело вздохнула.
– Хороший ты парень, Николай, очень хороший. Повезло ей с тобой здорово. Она это хоть понимает?
– У всех у нас есть недостатки.
– Конечно... Ладно, прости.
– Рита, это ты меня прости.
– А тебя-то за что?
– Ты – хорошая женщина. Я это чувствую. Ты... Ты не расстраивайся. Ты еще обязательно встретишь...
– Своего?
– Пусть своего. Я хотел сказать – ты обязательно найдешь смысл жизни. Понимаешь?
– Ладно, хорош рассуждать, – она со вздохом повернулась к нему спиной. – Выключай свет и давай спать. Завтра день тяжелый...
Судя по ее ровному дыханию, уснула она быстро, а Николай еще долго ворочался на своей половине кровати, не в силах побороть бессонницу.
Мысли о Наташке, безотчетная тревога за ее здоровье, мечты о скором рождении дочери нахлынули на него, отогнав сон, заставляя его чуть ли не выть от своего одиночества в этой далекой прекрасной Италии.
Ему уже не был интересен его репортаж.
Его больше не занимали механизмы зарабатывания денег рыночными спекулянтами.
Ему было теперь наплевать на качество закупаемого в Италии товара.
Он хотел одного – быстрее вернуться домой...
Самойленко вернулся домой вовремя – дочь родилась спустя неделю после его приезда. При росте сорок девять сантиметров она весила три восемьсот – лучшего и желать не стоило, как объяснили ему в роддоме.
Коля с радостью окунулся в заботы молодого отца, страшно жалея теперь о том, что поддался на суеверные причитания Наташки и не привез из Италии дочке одежду, коляску, погремушки.
Зато перед самой выпиской Наташи и Лены, как назвали они дочурку, из роддома, хлопоча ночью на кухне (он умел печь замечательные торты, а вдохновение на кулинарной ниве приходило почему-то именно ночью) и ожидая, когда пропечется очередной корж, он вдруг с улыбкой осознал, что последние хлопотные дни прошли именно так, как представлял он себе в мечтах.
Была и бессонная ночь под стенами роддома. И тревожное ожидание. И безмерное счастье вдруг объявленного отцовства.
