Где-то в 1954 году увлеченность комкора прыжками каким-то образом дошла до маршала Малиновского, и тот распорядился впредь генералу Маргелову прыжки с парашютом совершать только по его личному разрешению.
Пока я сползал с “хлеборезки”, товарищи уже покинули гондолу. Она раскачивалась как маятник. Я встал на порожек и приготовился к прыжку. Мельком глянул вниз, в бездну, невольно позавидовал товарищам, которые уже раскачивались на раскрытых парашютах. “Ну, с богом! Пошел!” — дал команду старшина. И я прыгнул вниз. Секунды падения… основательный рывок, и я уже сижу под куполом парашюта. Сразу успокоился и по неопытности посчитал, что уже все в порядке. Землю встретил без страха (будто прыгнул с табуретки), и надо же, устоял на ногах, как заправский пэдээсник.
Первым к нам подошел Василий Филиппович и шутливо спросил:
— Что, херики-топорики, кто из вас “мама” кричал?
— Наверное, я, товарищ генерал! — признался майор Рунов.
— Ну, ладно, при первом прыжке не грех и маму вспомнить. Поздравляю вас и награждаю значком десантника!
Этот маленький скромный значок “перворазника”, полученный от комкора Маргелова, я храню как большую реликвию».
Маргеловский юмор — тема отдельная. Он и матерился забавно, незло и необидно, точно характеризуя особенности предмета своей брани. Вот как полковник А. В. Кукушкин рассказывал о первом дне своей службы в корпусе, а вернее, о дне прибытия: «По прибытии, как это положено по уставу, надо было представиться командиру корпуса.
Зашел. Кабинет полуосвещен, горит настольная лампа и одна лампочка под потолком. В довольно просторном кабинете два канцелярских стола, поставленных Т-образно, десятка полтора простых стульев по стенам. В углу металлический сейф с двумя шлакоблочными кирпичами наверху, по-видимому строительными образцами. Портрет Сталина в рамке. Скромное убранство кабинета говорило о том, что его хозяин не очень-то засиживается здесь и равнодушен к излишествам.
Посреди кабинета стоял генерал в гимнастерке со Звездой Героя, в синих шароварах с лампасами и в унтах. Ладная, атлетическая фигура, подпоясанная генеральским ремнем без портупеи. Приятное, если не сказать, красивое лицо славянского типа несколько портил шрам на щеке. Твердо сжатые губы и характерные складки подчеркивали решительный характер и волю.
Я четко доложил, что прибыл в штаб корпуса для дальнейшего прохождения службы.
— Ты, академик, по-честному скажи, с желанием прибыл к нам или нет? — хриплым голосом спросил комкор.
— По правде, товарищ генерал, без всякого желания.
— Григорий Павлович! — обратился он к подполковнику в авиационной форме, сидевшему у приставного стола (позднее я узнал, что это был начальник ПДС корпуса Григорий Павлович Паньков). — Ты только посмотри на него! Еще и гвоздя не забил, а уже — не хочу у вас работать! Присылают к нам всяких мудаков, будто у нас не десантный корпус, а румынский бардак!
Он нервно ходил по кабинету, торопливо затягивался папиросой и продолжал громко ругаться, не выбирая выражений.
Такой разговор меня тоже разозлил, к тому же с утра был голодный, и я резко прервал его:
— Товарищ генерал! Чего вы ругаетесь? Вы спросили меня, я вам честно ответил. Но я вам докладываю, что раз прибыл в корпус, значит, и работать буду добросовестно.
— Спасибо! Уважил… — насмешливо проговорил комкор и тут же задал мне в лоб другой, не менее провокационный вопрос:
— Скажи по-честному, водку пьешь?
— Пью, товарищ генерал!
— Ну, вот, такую мать! Всех пьяниц к нам в корпус присылают! У нас своих выпивох, как цыган на ярмарке!
— Товарищ генерал! Выпиваю не часто, лишь по случаю и умеренно, — пытался оправдаться я.
— Пить не надо вообще, даже умеренно.
И, слегка улыбнувшись в сторону начальника ПДС, добавил:
— Ну, разве что в праздники, да и то в революционные. — И вдруг спросил: — А прыгать будешь?
— Раз приехал в воздушно-десантный корпус, то и прыгать буду, — ответил я.
— Это уже лучше, — выдохнув струю дыма, сказал генерал. — Теперь слушай, что надо знать десантнику, чтобы освоить прыжок с парашютом. Во-первых, научиться укладывать его. Хорошо уложишь — на пятьдесят процентов жив! Во-вторых, правильно отделиться от самолета. Рот раскроешь — весь завтрак через задницу вылетит. Если отделишься коровой, обязательно что-нибудь да запутается. А если все сделаешь правильно, еще на пятьдесят процентов будешь жив. И еще надо научиться правильно приземляться — тогда без костылей ходить будешь!
Комкор ходил по кабинету и, рубя рукой воздух, продолжал:
— Я вот по-честному тебе, академик, скажу. Сам два раза обе ноги ломал. Но вот теперь освоил и ничего… хожу.
Хохмит генерал, подумал я. Маргелов будто угадал мои мысли и снова повернулся к подполковнику:
— Григорий Павлович! Скажи, разве не так?
Григорий Павлович улыбался, спокойно слушая этот генеральский инструктаж. Наверное, я был не первым офицером, кому преподавал командир корпуса парашютное дело.
— Ну, теперь тебе все ясно? — улыбаясь, спросил комкор.
