Произведя ревизию своего капитала я увидела, что после отъезда моего Милорда я становлюсь обладательницей уже довольно значительного состояния, позволяющего мне содержать дом и восхитительно провести в праздности всю оставшуюся жизнь. Но при этом, одновременно, я испытала новое, неведомое мне ранее чувство-жажду все новых и новых приобретений. Я поняла, что эта жажда увеличивается соответственно моим доходам, и что скупость и бережливость-почти всегда ближайшие подруги богатства. Желание чувствовать себя все более комфортно, надежда пользоваться всё большими благами непрерывно отодвигают время безмятежного наслаждения уже имеющимися у вас богатствами. Наши потребности умножаются по мере того, как кладовые наших драгоценностей разбухают в размерах. Нам постоянно кажется, что наше лоно изобилия ещё недостаточно разбухло. У меня было уже двенадцать тысяч ливров ренты, но мне не хотелось думать о пенсии, ведь мне не было ещё и двадцати лет. Справедливости ради стоит сказать, что такое состояние не сделало такую молодую девушку, как я, безрассудной. Поразмышляв денёк другой, я пришла к выводу, что раз в таком возрасте я уже обласкана такими милостями, то это служит лишним доказательством того, что я могу и должна стремиться к большему. Поэтому, когда мой англичанин ещё не успел прибыть в Дувр, один из сорока бессмертных членов французской Академии, прибыл из дома Конрада, чтобы его заменить. Я его получила со всеми подобающими академическому званию проявлениями уважения и почёта. Тем не менее, не будучи ослеплена честью, которую он мне оказал, я ему сказала, что прекрасно посвящена во все аспекты внешнеполитической деятельности и могу принять его предложение только при условии, что как только какой-нибудь приличный иностранец засвидетельствует мне своё почтение, договор моей аренды будет моментально прекращён. Он не возражал, и соглашение было подписано.
Это был великий общественный деятель, сносно скроенный и с довольно миловидным лицом. Впрочем, чего греха таить, по сути своей он являлся невыносимым животным, как и все, по обыкновению, люди этой профессии. Послушать его, так наша планета не казалась ему достойной нести это бренное, но бессметное тело. У него было суверенное презрение ко всему остальному в мире, кроме его персоны. Он считал себя универсальным талантом, рассуждая обо всем непререкаемым тоном, вечно всем противоречил, и несчастье тому, кто посмел бы ему возразить: он хотел, чтобы все только его слушали, не желая слушать никого. Одним словом, палач заносил топор над горлом невинных людей, несправедливо обвинённых, и претендовал на то, чтобы ему аплодировали.
Самое лучшее из того, что он сделал, появившись у меня, состояло в том, что он попытался реформировать плохой вкус, который английский милорд привнёс в мою кухню, заменив роскошь и обжорство на деликатность приёма пищи. Теперь у меня с утра до вечера было восемь приёмов продуктов питания, из которых шесть регулярно были заняты поэтами, художниками и музыкантами, и все они, исключительно из желания набить своё брюхо вкусной едой, расточали в качестве рабов свой наёмнический фимиам моему Крёзу с тугой мошной. Мой дом стал судом, где непрерывно судили таланты и искусство, словно в литературном салоне-трактире мадам Тансен с её знаменитыми гостями, вроде Монтескьё. Все хорошие и любимые в обществе авторы были порублены у нас на кусочки и поедались с такой же жадностью, как и телячьи почки. Щадили только плохих, частенько помещая их аж в первый ряд для подражания. Я даже видела, как эти паразиты осмелились иронизировать над неподражаемыми письмами автора Книдского храма, и посмеивались над якобы бездарным аббатом Пеллегреном, полностью искажая его творчество. Этот бедный священник, единственным недостатком которого была его нищета, повлёкшая за собой сделки с совестью, заставлявшие его за деньги писать оды для богатых телом, но нищих душой представителей сильных мира сего, невольно поселившие в его очень красивой душе и теле искру продажности, но этому бедному человеку, всю его жизнь подвергавшемуся несправедливому сарказму, я должна сказать слова благодарности, к его славе в веках, как я надеюсь. Если у меня есть некоторый вкус к хорошей литературе, то этим я обязана его заразительному остроумию и советам.
Именно он открыл мне глаза на то, на сколь малоценны и незначительны бывающие в моем доме шершни с Парнаса, вразумил меня, что настоящий разум должен был чистым и гореть божественным огнём, что божий дар не может быть приобретён за деньги и властью, и что необходимо воздержаться от того, чтобы называть священным именем писателя одновременно действительно счастливые таланты, отмеченные божьим даром, и это презренное сборище маленьких писак, лишённых остроумия, дабы потом из-за их плохой репутации, люди не смотрели с позором на представителей этой самой благородной профессии.
–
