— Ты все разрушила, Мари-Бланш, все, что я годами старалась делать ради тебя; все, ради чего я тяжко трудилась, чтобы обеспечить тебе надежное будущее. Ты бросила все ради этого деревенского мужика, нищего игрока в поло. Господи, о чем ты думала, дура ты этакая? У тебя вообще нет мозгов? Неужели ты не понимаешь, что приняла ужасное решение, которое скорее всего разрушит остаток твоей жизни? Твоему мужу тридцать один, а у него даже настоящей работы нет.
— Есть у него работа, — запротестовала я. — Билл продает страховки. И кстати, мамà, он в армии, в следующем месяце ему надо явиться на офицерскую подготовку в Теннесси.
— Ах, в самом деле, ты сделала прекрасный выбор, Мари-Бланш. Какое светлое будущее! После того как я познакомила тебя со множеством симпатичных молодых людей в Чикаго, из хороших семей, с деньгами, ты сбегаешь со страховым агентом из Огайо. И намереваешься жить с ним на армейской базе в Теннесси. Там тебе будет очень весело, дорогая.
— Смотрите на вещи положительно, мамà. По крайней мере, я не сбежала с ирландским драматургом-коммунистом.
— Я начинаю думать, что даже он был бы предпочтительнее. Ирландец, по крайней мере, был находчив. Ты дура, Мари-Бланш.
— Да, мамà, знаю, вы всегда так говорили.
Несмотря на то, что она не одобрила наш брак и откровенно не жаловала Билла, через несколько дней мамà и папà Маккормик пришли на стадион «Чикаго Армори» посмотреть игру Билла и его команды 124-го полка полевой артиллерии против Детройта. Игра была последняя, потому что матчи по конному поло приостановили до конца войны. Думаю, папà, который симпатизировал Биллу и хорошо к нему относился, уговорил мамà тем вечером пойти на стадион. Вдобавок Билл устроил нам места в лучшей ложе, а мамà редко упускала возможность появиться на публике и на следующий день блеснуть на страницах светской хроники.
Команда Билла одержала победу, он, как всегда, забил несколько мячей и был звездой вечера. Я очень им гордилась, гордилась, что я его жена. Меня не волновало, что у Билла нет ни настоящей работы, ни денег. Этот матч состоялся 7 декабря 1940 пода, в мой двадцатый день рождения. и весь мой мир снова менялся.
Жизнь армейской жены в Кэмп-Форресте в Теннесси совершенно неромантична и скучна, как и предупреждала мамà. Нельзя не признать, что при всей своей непримиримости, безапелляционности и субъективности в оценках мамà зачастую оказывается права.
Первые шесть месяцев мы жили в маленьком коттедже в той части базы, где разместили женатых офицеров. На службу и обратно Билл ездил на велосипеде, которому дал имя Бесси, и, как только выдавалась свободная минутка, приезжал домой повидать меня, заняться со мной любовью. Он знал, что я умираю от скуки и чувствую себя на базе прескверно, и, насколько позволяли обстоятельства, старался быть внимательным мужем.
Я почти сразу забеременела Билли, и за несколько месяцев до его рождения мы съехали из казенного жилья, сняли дом неподалеку, в городке Уинчестер. Дом простой, но побольше коттеджа на базе, а в городке есть где купить продукты и самое необходимое, что по меньшей мере обеспечивает мне хоть какое-то занятие, пока Билл играет в военные игры, разъезжает вокруг базы на джипах, участвует в маневрах, выполняет бумажную работу и все прочее, что положено мужчинам в армии. Если честно, то для меня все это — смертельная скука, я даже не расспрашиваю Билла, чем он занят день-деньской. Большей частью сижу в доме одна и толстею в ожидании Билли. Я ненавижу дискомфорт беременности и утреннюю тошноту и сказала Биллу, что не намерена это повторять. Я не создана для материнства.
Друзей у меня здесь нет, и я ужасно тоскую по Чикаго, по своим соседкам и по театральной школе, даже по своенравному драматургу Сэму Коннору. Жалею, что уехала. Хочу вернуться к прежней жизни. Долгие унылые обеды в Банкетном зале среди богатых друзей мамà и те кажутся мне теперь невероятно блестящими, ведь здесь я общаюсь только с молодыми женами американских офицеров, а они безумно действуют мне на нервы своими бесконечными кофейными посиделками, пирогами и сплетнями. Одно несомненно: кроме Билла, шныряющего вокруг с любительской камерой и щелкающего моментальные фотографии для наших альбомов (которым, как он убежден, будут очень рады наши дети и внуки и которые, как он думает, помогают мне скоротать время за вклеиванием и подписыванием), никаких фоторепортеров здесь нет, никто не запечатлеет ни мои модные наряды, ни мою ошеломительную коллекцию шляпок, нет и светских колумнистов, чтобы взять у меня и моего последнего кавалера интервью или сделать вид, будто их всерьез интересует моя глупая болтовня о жизни в театре, какую я себе планирую по окончании учебы. Мамà и тут права: какая же я была дура. И дурой осталась.
