Фигура все приближалась, и вскоре я уже мог разглядеть высокого и стройного человека, однако определить пол незнакомца мне все же не удавалось, потому что он был закутан в плащ из красивого серого меха. В этот момент к фургону подошел Скоул спросить меня о чем-то, и я на пару минут отвлекся. Когда я вновь оглянулся, то увидел фигуру стоящей в трех ярдах от меня: лицо скрывал капюшон, прикрепленный к меховому плащу.
– Кто ты и что тебе надо? – спросил я.
– Не узнаешь меня, Макумазан? – ответил мне нежный голос.
– Как можно узнать человека, если он замотан в плащ, как бутылка из тыквы в циновку? Однако ты… Ты же…
– Да, это я, Мамина, и я очень рада, что после такой долгой разлуки ты не забыл мой голос, Макумазан. – Резким движением она отбросила капюшон и накидку из звериных шкур, представ передо мной во всей своей необычайной красе.
Я соскочил с козел и взял ее за руку.
– О Макумазан… – проговорила она. Я не выпускал ее руки, или, вернее будет сказать, это она удерживала мою руку в своей. – Поверь, сердце мое радо снова видеть друга. – Она посмот рела на меня умоляющим взглядом, и глаза ее, как мне показалось в багровом зареве заката, были влажными от слез.
– Друга, Мамина? – воскликнул я. – Но ведь теперь, когда ты жена вождя и так богата, у тебя наверняка полно друзей.
– Увы! Богата я лишь бедами да заботами, потому что муж мой скуп, как муравьи перед зимой. Вот, «одарил» меня этим жалким плащом… Что же до друзей, Масапо настолько ревнив, что запрещает мне их заводить.
– Неужели он ревнует тебя к женщинам, Мамина?
– О женщины! Пф-ф! До женщин мне нет дела, они все ненавидят меня, потому что… потому что… Думаю, ты можешь догадаться почему, Макумазан, – ответила она, глянув на себя в маленькое дорожное зеркальце, висевшее на деревянной стойке моего фургона (я причесывался перед ним), и очаровательно улыбнулась.
– По крайней мере, у тебя есть муж, и я полагал, что к этому времени…
Она подняла руку в протестующем жесте:
– Муж! Лучше бы его не было, я ненавижу его, Макумазан! А другие мужчины… никогда! Правда в том, что ни до кого из них мне дела не было, кроме одного, имя которого ты, возможно, помнишь, Макумазан.
– Ты, наверное, о Садуко… – начал было я.
– Скажи-ка, Макумазан, – невинно поинтересовалась она, – неужто все белые люди такие тупые? Я спрашиваю, потому что нынче ты не так смышлен, как в прежние времена. Или тебе начала изменять память?
Я почувствовал, что лицо мое стало таким же багровым, как вечернее небо за спиной, и поспешил сказать:
– Если ты не любила своего мужа, Мамина, не надо было выходить за него. Сама знаешь, никто тебя не неволил.
– Знаю, Макумазан, но когда некуда сесть, кроме как на два колючих куста, выбираешь тот, у которого колючек меньше. Однако потом оказывается, что у него их сотни, да только сразу-то не разглядишь. Ты же знаешь, как утомительно стоять на ногах.
– И поэтому ты решила прогуляться, Мамина? Я хочу спросить: что ты делаешь здесь одна?
– Я? О, я прослышала, что ты едешь этим путем, и пришла сюда поговорить с тобой. Нет, от тебя я не могу утаить даже частичку правды. Я пришла поговорить с тобой, но еще и повидать ся с Зикали и спросить у него, что делать жене, которая ненавидит мужа.
– Вот как! И что же он тебе ответил?
– Сказал, что для нее будет лучше бежать от него с другим мужчиной, если есть тот, которого она не ненавидит… Разумеется, за пределы Зулуленда, – ответила Мамина, посмотрев на меня, затем переведя взгляд на фургон и двух лошадей, привязанных к нему.
– Это все, что он сказал, Мамина?
– Не все. Разве не говорила я, что не в силах скрыть от тебя и зернышка правды? Еще он сказал, что есть и другой выход – сидеть тихо на месте и пить кислое молоко, притворяясь, что оно сладкое, пока мой дух не даст мне новую корову. Зикали, похоже, думает, что мой дух когда-нибудь расщедрится на новых коров.
– Что-нибудь еще он говорил? – спросил я.
