Немедленно появился мамелюк в белом тюрбане, одетый в великолепный костюм из расшитого золотом красного бархата. Это был высокого роста грузин, когда-то проданный в рабство турками и освобожденный с сотней своих собратьев генералом Бонапартом во время Египетской кампании. Хотя он и проводил все ночи у дверей Императора, два года назад он женился на дочери дворцового привратника Александрине Дувиль. Едва ли можно было найти человека более миролюбивого, но Рустан со своей смуглой кожей, турецким тюрбаном и большим ятаганом произвел такой экзотической внешностью сильное впечатление на Марианну.
Наполеон приказал ему проводить дам до кареты, и после очередного реверанса Марианна и Фортюнэ покинули императорский кабинет.
Спускаясь за Рустаном по малой дворцовой лестнице, м-м Гамелен взяла под руку свою новую подругу, обдав ее ароматом розы.
— Предсказываю вам завоевание мира, — весело сказала она, — если только Его Величество не вздумает изобразить султана и не запрячет вас надолго. Вы любите мужчин?
— Я люблю… одного! — ответила озадаченная Марианна.
Фортюнэ Гамелен рассмеялась. Смех у нее был необыкновенно теплый, искренний и заразительный, открывавший за алыми губами сверкающие миниатюрные зубы.
— Конечно, вы в этом ничего не смыслите! Вы любите не мужчину, вы любите Императора! С таким же успехом можно казать, что вы любите Пантеон или новую Триумфальную арку Карузеля!
— Вы считаете, что это одно и то же? Я не нахожу. Знаете, он совсем не такой внушительный. Он…
Она попыталась найти слово, которым могла бы выразить свое счастье, но, не найдя ничего достойного, ограничилась вздохом:
— Он удивительный!
— Я это прекрасно знаю, — воскликнула креолка. — Я знаю также, что его способность обольщать, когда он берет на себя труд заняться этим, ошеломляет, но когда он становится противным…
— Разве он может быть таким? — перебила ее искренне удивленная Марианна.
— Вы бы услышали, как он в разгар бала говорит какой-нибудь даме: «У вас отвратительное платье! Почему вы всегда носите одно и то же? Я видел вас в нем раз двадцать!»
— О нет! Это невозможно!
— Наоборот, вполне возможно, и даже, если хотите, чтобы я была до конца откровенна, именно это придает ему особое обаяние. Какая женщина — настоящая женщина — не хотела бы узнать, каков в любви этот царственный грубиян со взглядом орла и улыбкой ребенка? Какая женщина не мечтала хоть часок побыть Омфалой этого Геркулеса?
— Даже… вы? — с лукавым видом спросила Марианна.
— Да, разумеется, признаюсь в этом… по крайней мере, одно время. Но я быстро излечилась.
— Каким образом?
Снова под сводами дворца разнесся переливчатый смех.
— Да потому, что я слишком люблю мужчин! И в этом, поверьте мне, я глубоко права. Что касается Его Величества Императора и Короля, то что, что я ему отдала, вполне стоит, я думаю, любви.
— Что же это? Дружба?
— Мое заветное желание, — вздохнула молодая женщина с мечтательным видом, — мое заветное желание — стать его настоящим другом! Он знает, впрочем, что я люблю его, и особенно, что я восхищаюсь им. Да, — продолжала она с внезапной горячностью, — он достоин восхищения больше, чем кто-либо в мире! Да простит меня Бог, но, по-моему, Он ему в подметки не годится!
Взошло робкое солнце, окрасив венецианских лошадей на новой Триумфальной арке. День обещал быть хорошим.
М-м Гамелен жила на улице Тур-Овернь, между старинной заставой Поршерон и новой — Мучеников, за стеной Откупщиков налогов, в очаровательном доме с садом и двором, где до Революции графиня де Жанлис воспитывала детей герцога Орлеанского. Соседом был главный ловчий императорской охоты, а визави — некий финансист снимал дом для танцовщицы из Оперы, Маргарит Вадэ де Лиль. Построенный в прошлом веке, дом напоминал чистые линии Трианона, и, если в усыпленном зимой саду царила тишина, в бассейне посреди двора играли струи фонтана. В целом, особенно из-за немного необычного расположения этой улицы на склоне, здесь Марианне понравилось. Несмотря на снующих взад-вперед слуг, несмотря на крики и шум просыпающегося Парижа, в доме Фортюнэ с его белыми стенами было что-то успокаивающее, мирное, что ей импонировало больше, чем показная роскошь отеля Ма-тиньон.
