В три часа ночи с грохотом подъезжает несколько телег. Сначала в темный коридор входят жандармы с факелами, затем появляется торговец лимонадом Мишони – этому проныре удалось чудесным образом остаться в стороне после раскрытия заговора Баца и даже сохранить пост генерального инспектора тюрем, за ним в мерцающем свете идёт королева со своей маленькой собачкой, это единственное живое существо, которое может быть с нею в тюремной камере. Из–за позднего часа и ещё, вероятно, потому, что это выглядело бы фарсом считать, будто в Консьержери не знают, кто такая Мария Антуанетта, королева Франции, обычного допроса не делают и разрешают ей сразу же отправиться в камеру, на отдых. Судомойка Ришаров, юная бедная крестьянка Розали Ламорльер, неграмотная и которой мы тем не менее обязаны правдивейшими и волнующими показаниями очевидца последних семидесяти семи дней королевы, потрясённая, незаметно пробирается за бледной, одетой в чёрное женщиной и умоляет её разрешить помочь при раздевании. "Благодарю тебя, дитя моё, отвечает королева, – с тех пор как все оставили меня, я обслуживаю себя сама". Она вешает свои часы на гвоздь, вбитый в стену, чтобы можно было следить за временем – так мало осталось ей жить, и всё же как бесконечно долго это время тянется. Затем она раздевается и ложится. Входит жандарм с заряженным ружьём, дверь камеры закрывается на ключ. Начался последний акт великой трагедии.
***
Консьержери, об этом знают и в Париже, и во всём мире, – особая тюрьма, тюрьма для самых опасных политических преступников. Внесение имени в список её "постояльцев" равносильно свидетельству о смерти. Из Сен–Лазара, из Карма, из Эббея, из любых других тюрем иные ещё возвращаются в жизнь, из Консьержери – никогда или в исключительных случаях. И Мария Антуанетта, и общественное мнение страны должны (и обязаны) считать, что перевод в покойницкую – это уже первый музыкальный такт аккомпанемента к пляске смерти. Конвент не думает торопиться с процессом королевы, этой драгоценной заложницы. Вызывающий перевод в Консьержери должен стать подстегивающим ударом хлыста для партнёра в слишком уж медленно разворачивающихся переговорах с Австрией, угрожающим жестом "поторапливайтесь", политическим нажимом; в действительности же ударные и тромбоны в оркестре Конвента ещё бездействуют. В течение трёх недель после перевода в "прихожую смерти", который, само собой разумеется, во всех газетах, издаваемых за границей (а как раз этого–то и хотел Комитет общественного спасения), был встречен криками ужаса, прокурору Революционного трибунала Фукье–Тенвилю не было вручено ни одного документа; следует отметить, что после той первой музыкальной фразы ни в Конвенте, ни в Коммуне вопрос о Марии Антуанетте официально ни разу не обсуждался. Правда, в своём "Папаше Дюшене" Эбер, грязная дворняжка Революции, время от времени тявкает, что "девке" {(grue) - сверить с оригиналом} пора, пора наконец примерить "галстук Сансона"[200], что надо дать палачу возможность "сыграть в кегли головой волчицы".
Но Комитет общественного спасения дальновиден. Невозмутимо позволяет он Эберу задавать такие, например, вопросы: к чему так увиливать от осуждения австрийской тигрицы, "зачем искать вещественные доказательства её виновности, ведь совершенно справедливым будет немедленно сделать из неё котлету за всю ту кровь, которая у неё на совести", – все эти истерические вопли, весь этот безумный бред совершенно не влияют на тайные планы Комитета общественного спасения, которого интересует лишь карта военных действий. Кто знает, а не окажется ли полезной – возможно, даже очень скоро – эта женщина из дома Габсбургов, ведь июльские дни становятся для французской армии роковыми. В любой момент союзнические войска могут оказаться под Парижем; к чему бесполезно лить столь драгоценную кровь? Пусть орет и беснуется Эбер, это на руку революции, это создаёт впечатление, что готовится скорая казнь королевы; в действительности же Конвент никакого решения о судьбе Марии Антуанетты не принимает. Её не выпустят на свободу, но и не приговорят к смертной казни. Меч занесён над её головой, и время от времени его лезвие угрожающе сверкает, этим надеются устрашить дом Габсбургов и наконец–то, наконец–то заставить его быть более уступчивым при переговорах.
***
Однако роковым образом сообщение о переводе Марии Антуанетты в Консьержери нисколько не пугает её близких родственников. Мария Антуанетта считалась Кауницем активом габсбургской политики лишь до тех пор, пока была повелительницей Франции; низложенная королева – частное лицо; несчастная женщина совершенно безразлична министрам, генералам, императору: дипломатия не признаёт сентиментальностей.
