Мария чувствовала растущее в груди волнение. Ах, если бы мать, эта святая женщина, могла бы быть здесь, чтобы своими глазами увидеть торжество справедливости и неотвратимость возмездия! Какая трагедия, что она преждевременно умерла! Однако мать наверняка сейчас улыбается с небес, понимая, что ее жертвы не пропали втуне.
Если леди Шелтон и была в курсе происходящего, то не проронила ни слова. Наедине с Марией она выказывала ей дружеское расположение, а на людях демонстрировала лояльность племяннице. Впрочем, в апреле Мария поняла, что, как ни крути, а для любого человека своя рубашка ближе к телу.
– Посол императора наконец признал королеву! – размахивая письмом, сообщила леди Шелтон, когда столкнулась с Марией в галерее.
Мария застыла на месте:
– Мессир Шапюи?
– Он самый! Он поклонился ей в часовне. А это явный знак, что император хочет стать ей другом.
Мария потеряла дар речи. Три года Шапюи упорно отказывался признавать Ведьму королевой. Невозможно было поверить в его реверансы в ее адрес.
Потрясенная до глубины души, Мария написала холодную записку с выражением крайнего неодобрения и отдала гонцу. Через день гонец вернулся с покаянным письмом от Шапюи.
Более-менее успокоившись, Мария сожгла письмо. До нее дошло, что отец вполне мог подстроить встречу в часовне, чтобы Шапюи невольно оказался лицом к лицу с Ведьмой. Но если отец собирался с ней разводиться, зачем ему нужно было, чтобы посол признал ее королевой?
Апрельское солнце уже клонилось к закату, и Мария, закутавшись в меха – по приказу короля после Пасхи в королевских дворцах не разводили огонь, – сидела одна в своей комнате и читала при зажженных свечах. Час спустя, когда за окнами стало совсем темно, в дверь постучали. В комнату вошла служанка:
– Миледи Мария, в саду вас ждет какой-то джентльмен. Говорит, он от посла императора, и просит никому не сообщать, что он здесь.
Мария невольно вздрогнула от страха. А что, если это ловушка? Может, кто-то хочет, чтобы она вышла навстречу своей погибели?
– Все в порядке, миледи, – успокоила ее служанка. – Он знает обычного посланника мессира Шапюи.
По-прежнему раздираемая сомнениями, Мария накинула плащ и, крадучись, спустилась по винтовой лестнице к двери в сад. Оказавшись в саду, она огляделась по сторонам, чтобы проверить, не прячется ли кто-нибудь в тени, но никого не заметила и с едва сдерживаемым волнением неуверенно пошла по дорожке, вздрагивая от уханья совы и пронзительного лая лисицы. Внезапно из-за живой изгороди послышался мужской голос:
– Миледи принцесса?
Нет! Такого не могло быть! Но сердце, готовое петь от счастья, ее не обманывало. Да, это был он – закутанный в плащ, с капюшоном на голове, но определенно мессир Шапюи собственной персоной.
Отвесив низкий поклон, он сказал:
– Ваше высочество, прошу прощения за столь бесцеремонное появление, но мне необходимо поговорить с вами наедине, поскольку вопрос чрезвычайно щекотливый.
– Мой дорогой друг, вам нет нужды извиняться. – Мария по-прежнему не могла до конца осознать, что он действительно здесь; ее страшно обрадовало, что годы его практически не изменили. – Вы даже не представляете, какое для меня счастье видеть вас.
– Миледи, я тоже счастлив не только видеть вас, но и любоваться вами. – У Шапюи были добрые глаза, и от него по-прежнему исходила сила и уверенность, которые ей так нравились. – Я рад, что могу лично принести вам свои соболезнования в связи с безвременной кончиной вашей матери-королевы. Она одна из самых отважных дам, каких мне доводилось видеть, и истинная дочь своей матери Изабеллы. И вы, принцесса, унаследовали ее отвагу, что вы неоднократно доказали. Когда-нибудь вы станете великой королевой.
На глаза Марии навернулись слезы. Уже много лет никто не говорил с ней подобным образом. Если бы не разделявшая их социальная дистанция, она упала бы в его объятия и положила бы голову ему на грудь, отгородившись от всего мира.
