Юрген Кестинг.
Мария Каллас
Москва: Аграф, 2001
Первод с немецкого:
Предисловие
Может ли быть такое, чтобы несовершенная красота представала нам как самая совершенная? Красота, которая не ударяет по чувствам, но медленно внедряется в нас, а потом долго и беспрерывно сопровождает нас, наполняя наше сердце болью - болью воспоминаний. Вначале появился в моей жизни голос Ренаты Тебальди, который в годы оперного "воспитания чувств" позволял мне взлетать к ангелам. Голос Каллас, от которой был без ума один мой одноклассник, имевший репутацию гнилого аутсайдера, казался мне тогда неровным, резким, даже некрасивым, в любом случае - искусственным.
Но вот настал вечер, когда я, крутя ручку радиоприемника на средних волнах, набрел на трансляцию одного ее выступления. Она пела в Берлине Лючию ди Ламмермур, и я впервые воспринял голос одновременно как телесное прикосновение и идею — как нечто нетленное. Я почувствовал, как краска красоты накладывается на мрак страдания — так это сформулировал Шелли; этот голос уже никогда больше не отпускал меня от себя. Однако прошли годы, прежде чем я заметил: так воздействовал на меня не только голос, больше чем голос - скорее способность певицы выражать жизнь и интенсивность эмоций; важнее восхищения тем, как она поет, стало проникновение в то, почему она поет: из-за страсти.
Лучшие слова, которые я прочитал во время работы над этим моим эссе о Марии Каллас, принадлежат Полю Кампиону, и написаны они были, вероятно, 16 сентября 1977 года, в день ее смерти: "Этот скорбный вечер, в который столь многие знаменитые музыканты признали высочайший вклад Каллас в мировое искусство, заставляет и меня, самого простого любителя оперы, написать Вам и поделиться с Вами моими чувствами по отношению к ней и ее пению. Мне никогда не было даровано счастья увидеть ее в театре, но восторг мой по отношению к ней неизменно рос; и сегодня вечером, когда я слушаю, как она поет "Сомнамбулу", я осознаю все отчетливее, что же она хотела выразить своим голосом... В наши дни ни один певец, ни одна певица не могут конкурировать с ней в главном: она одна придала опере новое значение и внутренний смысл".
Это высказывание ищущего слушателя. Чего ищу я, — спрашивает себя Эрнст Блох в своих философских фрагментах о музыке, - когда я слушаю. Я хочу "стать содержательно богаче и многограннее", однако мне ничего не будет дано, если я стану, удобно устроившись в кресле, только легкомысленно "зависать", не пойду сам внутрь себя и не извлеку наружу нечто большее, чем наслаждение: "Если мы не отправляемся в путь рядом со звуками, пение не имеет никакого смысла".
