Он сидел в королевской мантии на подмостях, возвышающихся над полом на много футов, в кресле с королевским балдахином. Рядом сидели старшие советники Марии: Полет, Арундел, Пэджет и даже бывший канцлер Рич. Собственно суд представляли четыре олдермена и четверо судей в алых одеждах и белых париках. Еще до начала судебного заседания Дадли представил письменное признание вины. Сейчас он повторил его, упав на колени, умоляя отсутствующую королеву о милости, говоря, что во всем действовал с полного одобрения Совета. После этого Норфолк огласил приговор суда: Дадли должен быть повешен, «его сердце следовало вырезать из груди и бросить ему в лицо», а тело четвертовать. Согласно традиции, предателя подвергали именно такому варварскому наказанию. Позднее Мария заменила это простым отсечением головы.
За те несколько недель, что Дадли провел в Тауэре, с ним произошла любопытная метаморфоза. Его вдруг стали одолевать угрызения совести по поводу прегрешений — как политических, так и религиозных. Чтобы облегчить совесть, Дадли написал признание, а затем попросил привести двух сыновей Сомерсета. Он покаялся, что ложно обвинил их отца, и умолял простить. Герцог просил прощения также и у остальных и возвратил в казну все деньги, украденные оттуда за время своего правления. Но самым удивительным было то, что он, который последние четыре года постоянно во всеуслышание объявлял себя протестантом, неожиданно отрекся от своих Убеждений и возвратился в старую веру. Дадли исповедался во всех грехах, слушал мессу, выказывая при этом искреннюю набожность, и много молился. Он дошел до того, что начал считать свои преступления результатом отказа от католичества. Перед самой казнью Дадли заявил присутствующим, что «поступил очень плохо, забыв Бога и церковь и последовав за новой верой». В конце своей речи он призвал с эшафота подчиниться «славной и добродетельной» королеве, которая, ведомая «рукой Господа», «чудесным образом взошла па престол». Затем палач, хромой верзила «в белом фартуке мясника», закончил свои приготовления, и герцог, помолившись в последний раз, положил голову на плаху.
Некоторые протестанты говорили, что Дадли насильно заставили изменить веру и что сделано это специально, чтобы дискредитировать протестантскую церковь, которую Марии не терпится заменить на свою. Однако знаменательное превращение Дадли большинство лондонцев восприняли как еще один знак чудесного восхождения Марии на престол. Католики давно предсказывали, что Господь в конце концов «сжалится над своими людьми и церковью в Англии и возведет на престол девственницу по имени Мария». Протестантские памфлетисты пытались опровергнуть мнение, распространяемое среди «простого люда», что победа Марии над Дадли подтверждает истинность ее веры. «Это случилось с Божьей помощью, — говорилось в народе, — который открыто встал на сторону нашей королевы и старых епископов. Потому что кто же содействовал им и поддерживал их, как не Господь наш! И что за славную победу даровал он им!» В балладах рассказывалось, как герцог «двинулся навстречу Марии, довольный собой», а в результате оказался «предателем и теперь сильно опечален», потому что Господь смирил всех ее врагов. Каждые несколько дней появлялись песни, прославляющие чудесное восхождение Марии. В некоторых из них называли ее забытым милым прозвищем Цветочек ноготок.
Наиболее красноречиво восхождение Марии по воле Провидения приветствовал Реджинальд Поул, который в письме королеве восхищался тем, что ей удалось сохранить свой престол фактически «без сражения, а лишь потому, что дух Божий вселился в сердца людей». «Не есть ли это доказательство, что рука Божья правит мирскими делами, — писал Поул Марии, — и, подобно пресвятой Деве Марии, Вы должны радоваться, что душа Ваша превознесена Богом». У королевы теперь «больше оснований, чем у кого-либо», петь песню славы Богородицы: «Он возвеличил тех, кто был внизу, показав силу свою, и он низвел могущественных до прозябания».
Марию уже не в первый раз сравнивали с матерью Иисуса. В 1536 году, после официального подчинения воле отца, ей подарили кольцо с величанием Богородицы, символизирующее покорность. Сейчас Поул призывал королеву рассматривать свою жизнь как инструмент Божественного провидения подобно тому, как жизнь Девы Марии была использована Богом для того, чтобы ниспослать человечеству мессию. Вряд ли какое-либо другое сравнение было более лестным для Марии, но королева не нуждалась в убеждении. Семнадцать лет она жила с уверенностью, что ей свыше даровано некое предназначение. И только сейчас окончательно прояснилась его суть. Она должна вернуть Англии подлинную веру!
Первые установления Марии в области религии обнаруживали относительную терпимость и гибкость.
«Я не желаю никого силой загонять на мессу», — сказала она послу императора Ренару при первой встрече в конце июля.
