Глубоко горе народное. Умер не только крупнейший мыслитель современности, как называют его иностранцы. Не только прозорливый политик, что признают даже враги. Умер друг, отец народа, создатель Советского государства, руководитель угнетенных людей труда во всем мире. Память о нем навеки сохранят народы. О нем сложатся сказы и легенды у всех народов. Самые высокие, самые заветные свои чаяния свяжут угнетенные с его именем. Во всем мире станет он символом глубочайшего ума, человеческой теплоты и высшей справедливости.
Нэп оправдал себя. Экономика страны восстанавливалась, хотя и несколько однобоко, главным образом по пути удовлетворения нужд широкого потребления. Тяжелая индустрия, горное дело, транспорт требовали больших и долговременные вложений; у государства еще не было свободных денежные ресурсов, чтобы строить так много и быстро, как это было необходимо. Было другое: могучая воля партии и доверие народа. Партия потребовала от народа временные жертв и больших трудовых усилий. Так страна готовилась к новому наступлению.
…Пришла пора крепко подумать. Трудно сейчас Петру Алексеевичу Шубину, труднее, кажется, никогда не было.
Вновь пересматривает он все события жизни, чтобы найти причину неудач… Впрочем, нет, какие там еще удачи, неудачи? Не верит Петр Алексеевич ни в удачи, ни в везенье, уверовал только в расчет, и это навсегда. Там, где другой вздохнул бы: «Не повезло», Шубин подумал бы: «Не рассчитал». Не сказал бы, боже избави, а только подумал бы. Не только жене не доверял мыслей, — даже подушке. Так привык.
С чего же началось? Давние дела: доверил тестю огромные деньги, все, что принес ему расчет и упорное овладение ремеслом. Доверил без всякой расписки, без векселя. И в этом был тоже расчет: верил в купца второй гильдии больше, чем в самого себя, знал, что будет удача, большая удача и большая прибыль. Тесть подвел, пропали деньги… Удар был тяжелый, но не смертельный. Дорого было заплачено за науку, и наука пошла впрок. Стал верить только самому себе, своему деловому чутью. Если уж этому не верить, что ж тогда? Стал тугодумно взвешивать каждый шаг, научился смирять жадное сердце, которое рвалось к такой близкой добыче. Только такой выдержкой и держал в узде Ильина.
Большие деньги заработал в компании с портным. Тот денег не считал, привык жить широко, задарил, закупил полицию, а Шубин клал потихоньку в банк тысячу за тысячей и слыл середняком.
Началась война, стали деньги дешеветь, но это не беда: росли доходы, всякий убыток перекрывали. Военные недостатки шли на пользу. Но вот царя сбросили, совсем упали деньги, перестал двуглавый орел охранять капиталы. Но не погибли капиталы. Вместо царских, с двуглавым орлом появились думские бумажки с одноглавой птицей. Был этот орел без короны и комплекцией пожиже, но с ним первое время можно было жить. Ильин размахивался все шире и шире, теперь тюки возили не только ночью, но и днем, в открытую. Счет капиталов приближался к заветному миллиону.
…Всю Марьину рощу всполошила новость: зарезали и обокрали портного Ильина.
Усиленный наряд студенческой милиции оцепил место происшествия, приехали из сыскного с собакой, прикатил сам районный комиссар, бывший адвокат Крюгер. Он смущенно поправлял спадающее пенсне и беспомощно моргал. Дважды посылали за Иваном Феоктистовичем Ланиным, подолгу допрашивали, но тот твердо стоял на своем:
— Не наши!
— Почему вы так уверены? — приходил в отчаяние комиссар.
Тот снисходительно ухмылялся:
— Чудак человек, братское сердце! Понимать надо. Какой деловой станет свой дом пачкать? Ну, там по мелкому делу иной раз, конечно, но чтобы мокрое — никогда.
А женщины, плотно окружив соседку Ильина, тетю Агашу, жадно слушали в двадцатый раз повторяемый рассказ:
— Сплю я, конечное дело, чутко, и вот снится мне, будто автомобиль зафырчал, собака взлаяла, потом вроде стукнуло что-то… Ну, хорошо… Встала я по нужному делу, а уже светать начало. Взглянула в окошко, — а мне со второго-то этажа, с галерейки, весь проезд видать.
Смотрю: у ильинских ворог автомобиль стоит; вот, думаю, сон в руку. И только хотела спать идти, выходит это с ильинского двора человек, так, небольшого росточка, в солдатской шинельке. Посмотрел направо-налево и ручкой помахал. Тогда выходят из калитки двое, только не солдаты, и тяжелый сундук вдвоем тащат. Сели они это в автомобиль, фыркнули и укатили. Что ж, думаю, ничего такого нет, не в первый раз к Ильину по ночам приезжают. Только смотрю — что-то неладно, а что — не пойму. Потом догадалась: калитка-то настежь! Допрежь Ильин сам всегда провожал и калитку запирал. Сойду-ка, посмотрю, может мне спросонок кажется… Сошла, значит. Нет, все так точно — нараспашку стоит калитка. Э, думаю, как это так? Вхожу во двор, пес цепной на боку лежит, дохлый. Батюшки мои, и дверь не закрыта! вошла я в дом, глянула да как закричу!.. Лежит посередь комнаты Ильин, толстый-претолстый, кругом все переворочено, а кровищи-то!.. Я как заору дурным голосом да бежать… Ну, выскочили соседи, милицию позвали…