В 1913 году Эфрон все еще пытался закончить среднюю школу, а Цветаева беспокоилась о его здоровье и учебе. Затем в августе в Москве от приступа грудной жабы умер отец Цветаевой. Все дети были возле него, но священника, чтобы совершить последний обряд, не позвали, потому что, как позже писала Цветаева, отец не хотел «затруднять их возле него или […] делать событие из своей смерти».
После смерти отца Эфроны провели зиму в Феодосии. К ним присоединилась Ася с сыном Андреем; она ушла от мужа вскоре после рождения ребенка. Они встретили новый год в Коктебеле, куда приехали, чтобы сделать Волошину сюрприз и вместе отпраздновать Новый год. Когда они со старым кучером проезжали сквозь снежный буран, их согревало бьющее через край веселье.
«Холодно не было, не чему было, ничего не было, ехали голые веселые души, которым не страшно вывалиться, которым ничего не делается. «Ася!» — «Да, Марина, так будем ехать после смерти!»… А этот смех! Как метель — мела, так мы от смеха мотались, как норд-ост — налетал, так смех из нас — вылетал».
Приехав, они пили за Новый год и, беззаботные и счастливые, читали стихи. Месяцем позже Цветаева писала:
На поверхность выходит цветистость языка и уныние — так будет и на протяжении всей ее жизни. Смерть — ее собственная смертность — становится основной темой «Юношеских стихов», ее третьего сборника, который принял иной облик: не было больше великого романтичного бегства, только уничтожение, пыль и пепел, страх и гнев:
Но она также выражает экзистенциальное одиночество, вызывающее развитие и принятие:
Когда Цветаева вернулась в Москву, в воздухе носилось ощущение войны. Но в действительности война не имела значения для нее, особенно война с Германией. Ее мать, немка по отцу, привила ей любовь к немецкой музыке и литературе. Да и сама Цветаева полюбила Германию, где они с Асей провели чудесное лето, пока мать восстанавливала силы. Теперь, окруженная военной истерией, она не отказалась от своей любви: «Германия — мое безумье! / Германия — моя любовь!» В любом случае, она ненавидела войну.
К августу война распространилась по всей Европе. Эфрон, теперь студент Московского университета, был охвачен патриотическим пылом и записался добровольцем на фронт. Признанный негодным к службе из-за слабого здоровья, он поступил в медицинский корпус. Так как его часть размещалась недалеко от Москвы, жизнь Эфронов
Легкомыслие! — Милый грех,
Милый спутник и враг мой милый!
Ты в глаза мои вбрызнул смех,
Ты мазурку мне вбрызнул в жилы!
Любовная связь с Софьей Парнок была, вероятно, самой страстной и самой сексуально радостной в жизни Цветаевой. Почти два года женщины жили в своем собственном мире, где периоды экстаза чередовались с муками ревности. Близкие друзья обеих женщин знали об их отношениях, другие могли догадываться. Несмотря на то, что гомосексуализм и лесбиянство были обычным явлением в кругу Цветаевой в то время, для нее этот роман имел дополнительную прелесть тайной, грешной любви.
Когда Марине было пять лет, ее взяли на представление «Евгения Онегина», и в эссе «Мой Пушкин» она вспоминала, что «не в Онегина влюбилась, а в Онегина и Татьяну (и может быть, в Татьяну немножко больше), в них обоих вместе, в любовь». В пьесе «Федра», написанной в 1923 году, та же идея представлена в коротком эпиграфе: «И ни одной своей вещи я потом не писала, не влюбившись одновременно в двух (в нее — немножко больше), не в них двух, а в их любовь. В любовь».
