«От одного такого женского смотра я в 1916 г. уже отказалась, считая, что есть в поэзии признаки более существенные, чем принадлежность к мужскому или женскому полу, и отродясь брезгуя всем, носящим какое-либо клеймо женской (массовой) отдельности, как то: женскими курсами, суффражизмом, феминизмом, армией спасения — всеми пресловутыми женскими вопросами, за исключением военного его разрешения: сказочных царств Пенфезилеи — Брунгильды — Марьи Моревны — и не менее сказочного Петроградского женского батальона. […] Женского вопроса в творчестве нет: есть женские, на человеческий вопрос, ответы, как то: Сафо — Иоанна д’Арк — Св. Тереза — Беттины Брентано».
В вечере принимали участие девять женщин-поэтов, все были наряжены для аудитории красноармейцев и студентов. Сама же Цветаева демонстрировала своим костюмом преданность офицерам Белой армии. Она была «в зеленом, вроде подрясника — платьем не назовешь (перефразировка лучших времен пальто), честно (то есть — тесно) стянутом не офицерским даже, а юнкерским, Той Петергофской школы прапорщиков, ремнем. Через плечо, офицерская уже, сумка (коричневая, кожаная, для полевого бинокля или папирос), снять которую сочла бы изменой».
Брюсов напомнил аудитории, что с незапамятных времен женщины писали о любви и страсти, так как их единственной страстью была любовь. Затем он представил Цветаеву. Она читала свои самые страстные стихи, но не о любви, а о мужестве и преданности, приветствующие Белую армию и бои на Дону, требующие от поэта принять участие в битве. Минута молчания следовала за каждым стихотворением, а затем — шквал аплодисментов. Цветаева была ошеломлена и счастлива. Последнее стихотворение, которое она прочла, было самым дорогим для нее, но оно не появилось ни в одном из ее сборников. Оно начинается так:
Здесь вся она, жена белогвардейского офицера, противостоящая красноармейцам и коммунистам, вставшая одна против мира, точно, как учила ее мать. Позже, пережив невостребованность своей поэзии в эмигрантском сообществе, Цветаева объясняла, что в стихах важно не содержание, а звучание и ритм. Тем вечером 1921 года она передала аудитории красноармейцев мужество и верность, которые, она чувствовала, вдохновляли Белую армию. Они поняли ее, как не смогли понять товарищи — русские эмигранты.
Весной 1921 года Ленин ввел новую экономическую политику (нэп), чтобы спасти Советский Союз от развала экономики и народных волнений. Были введены (хоть и временно) некоторые фундаментальные изменения; были сделаны уступки частной собственности и управлению в сельском хозяйстве, промышленности и торговле. Это привело к изменению социальной обстановки: новые «предприниматели» принесли с собой жадность и вульгарность. В ноябре 1921 года Цветаева писала об этих изменениях Волошину: новые гастрономические магазины с причудливыми названиями были полны товарами, но «люди такие же, как магазины: дают только за деньги. Общий закон — беспощадность. Никому ни до кого нет дела. Милый Макс, верь, я не из зависти, будь у меня миллионы, я бы все же не покупала окороков. Все это слишком пахнет кровью».
В последние два года в Москве Цветаева писала стихи, которые должны были опубликовать в Берлине в 1923 году под заголовком «Ремесло». Сборник был адресован князю Сергею Михайловичу Волконскому, с которым Цветаева познакомилась в доме Звягинцевой и который сразу привлек ее. Она называла их отношения amitie literaire, дружбой, которая продолжалась до смерти Волконского в 1939 году. С ним она делилась усиливающимся желанием переступить пределы повседневной жизни, своей идеей противоречия «быта» и «бытия». Позже Волконский посвятил ей книгу «Быт и бытие», обратившись к ней в предисловии:
«Это было в те ужасные, отвратительные московские годы. Вы помните, как мы жили? Грязь, беспорядок, бесприютность? Но это ничего! Вы помните тех наглецов в меховых военных шапках, врывающихся в квартиры? Вы помните наглые требования, оскорбительные вопросы?… Был ли хоть один рассвет без жертв, без слез, без ужасов?… Да, это был советский быт.
Но Вы помните наши вечера, наш слабый, но вкусный «кофе» на керосиновой печке, наши чтения, наши произведения, наши разговоры? Вы читали мне стихи для ваших будущих сборников. Вы переписывали мои «Странствия» и «Лавры»… Сколько силы было в нашей непреклонности, сколько вознаграждения в нашей стойкости! Это было наше бытие!»
Волконского не интересовали женщины, поэтому, когда Цветаева написала стихотворение о своем поклонении ему, она изобразила себя «светлоголовым мальчиком».
