Поэма «Попытка комнаты», созданная во время переписки с Рильке, показывает его увеличивающееся влияние на ее работу. Действие снова происходит во сне, возможно в кошмаре; это странная поэма, пронизанная тревогой и страхом. Поэма написана эллиптическим и сложным стилем. Комната из названия поэмы имеет всего три стены; героиня кого-то ждет — сначала это должен был быть Пастернак, потом она изменила адресат, им стал Рильке. Главный символ поэмы, коридор, подчеркивает, что Цветаева предпочитает находиться между местами назначения. Но здесь он означает, что некуда идти; во внешнем мире царит еще больший хаос, чем в ее собственном. Там казни, дуэль Пушкина; все в постоянном движении. Вероника Лосская, французский исследователь, переводчик и биограф Цветаевой, говорит, что это «мир предметов без души… Это мир неодушевленных предметов — видение смерти».
В августе она также закончила «Поэму Лестницы», начатую в январе. В этой поэме бедняки-рабочие носятся вверх и вниз по черной лестнице парижского многоквартирного дома: запах капусты, чеснока и грязи — «Coty» бедных; нет времени для нежности, даже для приветствия. Существование бедняков в нечеловеческих условиях видно в коллаже резко очерченных образов, данных в коротких, стаккато, строфах, напоминающих поэму «Крысолов». На лестницу спускается ночь — время тишины, чистоты, даже время звезд. Наступление ночи, время освобождения, приносит немного надежды и представляет восстание предметов, желающих вернуться в свое первоначальное состояние — до того, как человек превратил дерево в мебель, а железо в рельсы. Когда из-за неосторожности со спичками возникает пожар, он приносит, как это часто бывает в поэтическом мире Цветаевой, и разрушение и освобождение одновременно. Миссия огня — разрушать вещи, но спасать людей. И все-таки последняя строфа говорит, что на следующее утро продолжится прежняя жизнь.
Лето 1926 года началось с известия, что чешское пособие Эфронов будет в опасности, если они не вернутся в Прагу. Цветаева полагала, что чешские власти могут отказаться возобновить пособие, так как парижские критики нападали на нее в ответ на статью «Поэт о критике». Убежденная, что критиками движет зависть или разочарование, она теперь беспокоилась о том, что может оказаться с детьми на улице. Она написала Тесковой, что рада вернуться в Прагу, но Эфрон вряд ли сможет найти там работу. Когда им сообщили, что пособие наполовину уменьшено, а не отменено, они решили остаться во Франции.
Первый номер журнала «Версты», появившийся в июле, только прибавил ярости нападавшим на Цветаеву. На страницах журнала вместе с Цветаевой и Ремизовым появились Пастернак, Есенин, Бабель и Маяковский. Публикация советских писателей рассматривалась как пробольшевизм, и в результате Цветаевой стало еще труднее издать новые стихи. Редакторы журналов, как писала она Тесковой, «просят стихов п режней Марины Цветаевой, т. е. 16 года».
Несмотря на эти волнения, живость Цветаевой и ее способность жить одновременно на разных уровнях были, как всегда, очевидны. На море с Алей она продолжала заботиться о полуторогодовалом Муре, который начал ходить. Эфрон редко появлялся там. Как всегда, были проблемы с квартирной хозяйкой, угрожавшей вызвать полицию из-за поврежденной мебели. Было много посетителей: старые друзья, такие как Слоним и Волконский, Бальмонт и Андреева с детьми, Лебедевы и Черновы, а также новые друзья, включая троих женихов сестер Черновых, которых в Париже называли «Три рыцаря Цветаевой». Один из них, Даниил Резников, казалось, особенно ее привлекал, она писала ему: «Я буду в восторге, если вы приедете этим летом. […] У нас есть целый бочонок вина — я Вас угощу. Вино молодое, не тяжелее, чем моя дружба. […] Чем бы еще Вас завлечь? я буду читать Вам мои стихи».
У Цветаевой развивались близкие и важные отношения с княгиней Саломеей Андрониковой-Гальперн, известной петербургской красавицей и близким другом Ахматовой и Мандельштама. Гальперн жила в Париже, позже в Лондоне, и письма Цветаевой к ней, опубликованные в 1983 году, обнаруживают, что вдобавок к дружбе, усиленной расстоянием, между ними существовало сильное эротическое притяжение. Из Сен-Жиля Цветаева писала Гальперн о своем способе устанавливать связь между людьми и о своем тогдашнем настроении ухода из реального мира.
«Когда я кого-то люблю, я везде беру его с собой, не разлучаюсь с ним в себе, делаю его своей собственностью, медленно превращаю его в воздух, которым дышу и в котором живу — в везде и негде. Я абсолютно неспособна быть с кем-то, это никогда не срабатывает. Могла бы, если бы жила нигде — путешествовала все время, просто не жила. Саломея, пожалуйста, похлопочите за меня […] Знаете, где и как я себя хорошо чувствую? В новом месте, на пирсе, на мосту, ближе к «нигде», в часы, граничащие с не-часами (они есть)».
