Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Очень рада была Вашему большому письму, той волне тепла из Вшенор, особенно ощутимой в нашей просквоженной Вандее. Ветра здесь лютые. Если видаетесь с Бемом [910], передайте ему, пожалуйста, что климат здесь, пока, меньше всего теплый и ровный, и вообще вовсе не приспособлен для слабогрудых. Три разных ветра в день (все холодные). Мы живем, п<отому> ч<то> живем, но везти сюда слабых детей на поправку не стоит. Нужно южнее.

Блудный сын наконец прибыл, — заездили коня Версты! [911] — первые четыре дня ел, не смыкая челюстей, и спал, не размыкая глаз. Поправляется. Если бы не погода — все хорошо. Но погода плачевная. За сутки час — два тепла, да и то! Либо дождь, либо ветер!

Пишу — людей никого — все свободное время идет на тетрадь.

Сердечный привет Вам и Вашим.

Где звездочка — наш дом [912].

Впервые — Письма Валентину Булгакову. С. 50. СС-7. С. 13–14. Печ. по СС-7.

St. Gilles-sur-Vie, 8-го июня 1926 г.

Дорогая Анна Антоновна!

Ваше письмо было для меня большой радостью и поддержкой. Самая большая редкость — чистый подход к вещи, вещь и ты, — так Вы подошли к моему «Поэт о критике».

Статья написана просто (это не значит, что я над ней не работала, — простота дается не сразу, сложность (нагроможденность!) легче!), читалась она предвзято. Один из критиков отметил, что я свою внешность считаю прекрасной (помните о красоте и прекрасности?) — я, которая вообще лишена подхода к какой-либо внешности, для которой просто-внешности (поверхности, самого понятия ее!) нет [913].

Грызли меня: А. Яблоновский, Осоргин, Адамович (впрочем, умеренно, втайне сознавая мою правоту) и… Петр Струве [914], забыв на секунду и Кирилла <Владимировича> и Николая Николаевича [915]. Ни одного голоса в защиту. [916] Я вполне удовлетворена.

Но все это уже прошлое. Настоящее вещи — когда она пишется. Дописано — прошло. Самостоятельное существование вещи вне меня — вот цель и итог.

О нашей жизни. Приехал после парижских мытарств С<ергей> Я<ковлевич>, скелетоподобный, вечно голодный и сонный. Первые дни ел и спал попеременно, сейчас отошел, ходит, пишет.

Погода ужасная, смена дождя и ветра, ходим в зимнем. На этом побережье tous les vents se donnent rendez-vous ^{188}. Какие-то Норды, Осты, Весты, — и хоть бы одни теплый!

Океан. Сознаю величие, но не люблю (никогда не любила моря, только раз, в первый раз — в детстве, под знаком пушкинского: «Прощай, свободная стихия!» [917]).

Она свободная, а я на ней — связанная. Свобода моря равна только моей несвободе на нем. Что мне с морем делать? Глядеть. Мне этого мало. Плавать? Не люблю горизонтального положения. Плавать, ведь это лежать, ехать. Я люблю вертикаль: ходьбу: гору. Равнодействующую сил: высоты и моей. На Океане я зритель: в театре: полулежа: в ложе. Пляж — партер. Люблю в театре только раёк (верх), т.е. горы, которых здесь нет.

Кроме того, море либо устрашает, либо разнеживает. Море слишком похоже на любовь. Не люблю любви. (Сидеть и ждать, что она со мной сделает.) Люблю дружбу: гору.

Мур почти ходит. С<ергей> Я<ковлевич> привез ему загон (Baby-Park), ставим в сад, где и пасется. Очень большой и толстый, красивый, волосы начинают виться. Больше всею любит животных. Много понимает; но говорит мало.

Аля знакомится с морем (Мур на него и не смотрит), но, думаю, тоже предпочитает земные волны: горы и листву. Здесь совсем нет деревьев и очень мало травы. Песок.

Но все-таки радуюсь, что в Вандее, давшей когда-то столь великолепную вспышку воли. В семи километрах от нас, возле фермы Mathieu, крест с надписью: здесь такого-то числа 1815 г. убит Henri de lа Rochejaquelin [918]. — Вождь Вандеи. —

Народ очаровательный: вежливый, веселый, легко жить. Одежда и головные уборы как века назад. В нашем St. Gilles церковь ХIII в.

Дорогая Анна Антоновна, у меня к Вам большая просьба, трудная, не знаю как приступить.

У Новеллы Чириковой [919] на вилле Боже́нка во Вшенорах (где жила Андреева) осталась наша большая корзина. Если бы Вы забрали ее к себе, Вы бы нас спасли. Вещи там очень хорошие (всё Муркино приданое), много моих, письма, тетради, всё, что я не забрала с собой, уезжая. За лето моль поест шерсть, и вообще, дольше держать корзинку у Ч<ирико>вых невозможно. Боюсь, что вещи уже сейчас заплесневели. А там напр<имер > чудесное Мурино пальто на четыре года, множество штанов и шерстяных чулок. Жаль.

Нынче же пишу В.Ф. Булгакову и его жене [920], живущим во Вшенорах. Они Вам во всем помогут, только нужно списаться или сговориться. Všenory, č 33 (Булгаков).

Не знаю, где удобней перетрясти и переложить вещи, — у Ч<ирико>вых или у Вас. Необходимо пересыпать нафталином.