Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Есть коляска — чудесная раскладная американская, купленная у одних русских за 50 крон. Спит он пока в моисеевой корзине [275], — подарок Андреевой. Лежу под ее одеялом и в ее ночной рубашке. Она мне, как его кормилице, готова отдать все. Эта любовь грозит мне бедами, было уже несколько стычек. Она очень трудна.

Лежу в той второй комнате, из которой вынесено все. В окна весь день — сияющая гора со всеми постепенностями света. Сейчас ночь, С<ережа>, угольщица и мальчик спят. (Угольщица на Алиных львах и обезьянах, так и оставшихся в простенке.) Аля все эти дни (года!) ночует у Андреевых, с которыми не в «контакте».

Денежные дела сомнительны: в июле у С<ережи> кончается иждивение, а места нет. А расходы, естественно, очень велики, как себя ни ограничивать. С<ережа>, напр<имер>, должен хоть на месяц снять себе отдельную комнату. — 200 кр<он> местной бабке, пришедшей после события и потом еще два раза. Угольщице — 10 дней по 15 кр<он>) — 150. И т.д. Не знаю, как вылезем.

Получили ли остаток иждив<ения> с Катиной оказией? Не забудьте ответить.

В следующий раз напишу подробнее и разборчивее, — пишу ночью, при завешенной лампе, наугад.

А пока целую Вас и Адю и очень жду письма. Аля не написала, п<отому> ч<то> весь день в деловых бегах. А у нас весна, серёжки на орешнике.

Впервые — НП. С. 128–130. СС-6. С. 718–719. Печ. по СС-6.

Вшеноры, 10-го февраля 1925 г., вторник

Дорогая Анна Антоновна,

Пишу Вам ночью, при завешенной лампе, почти наугад, — С<ергей> Я<ковлевич> уезжает с утренним поездом, и в суматохе утра не успею.

Пакет до сих пор не найден, и письмо доктору не написано [276]. Для последнего есть отговорка — лежание, но — как встану — что делать?! Думаю, что с пропажей — безнадежно, уж целая неделя прошла. Беда в том, что в отделении кроме молодого человека были только две барышни, а женщины на всё тряпичное льстятся.

Хуже всего — это письмо! (Сломался карандаш!). Я в глупейшем положении невежи. Видали ли на Петре Ч<ирико>вых и не говорила ли она Вам чего-нибудь? [277]

Я уже сижу, — вчера первый день. С прислугой пока ничего, местные (поденные) очень дороги, 12–15 кр<он> в сутки, жить не идут. Ищем в Земгоре [278]. Моя угольщица (лесовичка) уходит в пятницу — в леса, очевидно. У С<ергея> Я<ковлевича> в ближайшие дни 3 экзамена (Нидерле, Кондаков и еще один) [279], и он весь день в библиотеке. Весь дом остается на Але, ибо я даже если встану, недели две еще инвалид, т.е. долженствую им быть. Я не жалуюсь, но повествую. И все это, конечно, минет.

Когда я встану, перепишу Вам кусочек прозы для чешского женского журнала [280]. У меня много прозы, — вроде дневника (Москва, 1917 г. — 1921 г.) [281]. Некоторые отрывки уже шли в «Воле России», «Совр<еменных> Записках» и «Днях». Дам Вам неизданное. Но хотелось бы наперед знать, примут ли. Для образца прочтите мои «Вольный проезд» в «Совр<еменных> Записках» (не то XIX, не то XX книга) [282]. Можно выбрать лирическое, есть юмор, есть быт. Напишите мне и приблизительный размер журнала. Есть у меня и маленькая пьеса «Метель» — новогодняя сценка в лесной харчевне 30-х годов — в стихах, ее бы, я думаю, отлично перевел Кубка. Но экз<емпляр> у меня один (напечатана в 1922 г., в парижском «Звене»). Хотите ознакомиться — пришлю. Если Кубка заинтересуется, было бы очень приятно.

Большая просьба, м<ожет> б<ыть> нескромная: не найдется ли у кого-нибудь в Вашем окружении простого стирающегося платья? Я всю зиму жила в одном, шерстяном, уже расползшемся по швам. Хорошего мне не нужно, — все равно нигде не придется бывать — что-нибудь простое. Купить и шить сейчас безнадежно: вчера 100 крон акушерке за три посещения, на днях 120–130 кр<он> угольщице за 10 дней, залог за детские весы (100 кр<он>), а лекарства, а санитария! — о платье нечего и думать. А очень хотелось бы что-нибудь чистое к ребенку. Змея иногда должна менять шкуру. Если большое — ничего, можно переделать домашними средствами.

Купила коляску за 50 кр<он> — почти новую, чудесную, одновременно и кровать и креслице. Продавали русские за отъездом. Постепенно мальчик обрастает собственностью, надеюсь, что она не прирастет.

А вчера я совершила подвиг: уступила С<ергею> Я<ковлевичу> имя Бориса, которого мне так хотелось (в честь моего любимого современника, Бориса Пастернака). Мальчик будет называться Георгий и праздновать свои именины в день георгиевских кавалеров. Георгий — покровитель Москвы и, наравне с Михаилом Архистратигом [283], верховный вождь войск. (Он же, в народе, покровитель волков и стад. Оцените широту русского народа!)

Половина четвертого утра. Кончаю. Все спят, это мой любимый час.

У нас весна, на орешнике серёжки, скоро гулять! Тогда Вы к нам приедете и уже не будете плутать.

Спокойной ночи или веселого утра. Надеюсь, что здоровье Вашей мамы [284] с весной поправится.