Марина Цветаева. Письма 1924-1927 полностью

Лондон. Посылаю тебе — бандеролью — старинный Лондон до пожара [712]. Эт<от> не тот. Не твой. Первое мое впечатление — никто не пони<мает>! — изумл<ение>, что дома из кирпич<ей>, улицы из домов. Лондон из улиц. Город распад<ался> на моих глазах. Я ничего не узнавала. Мой Лондон был загиб улицы и фонарь. И весь кругом — сизый как слива. (М<ожет> б<ыть> созвучие с голубь?) Кстати, голуби есть, — много, у Вестминстерского аббатства.

То же самое, как стих, который знаешь с голосу (поворот голоса тут правее, тут левее), вдруг увид<еть> напечатанным. Буквы — строчки — строфы — Где же стих? (Оно.)

Потом опять восстанов<ился>. У меня благородная (неблагодарная) память. Я, пожалуй, и смотрю-то, чтобы забыть (выделить).

Голуби. — Лебяжий. — Тот <нрзб.> конечно. А твоя канареечная клетка в Лебяжьем [713], конечно, лондонская моя (9, Tow Sq!) Теперь я уехала <оборвано>

Кстати, нас с тобой на громком диспуте вместе ругали. Белиберда, вроде Пастернака и Цветаевой. Мы за границей до смешного ходим в паре. У всех на устах.

Борис, только твою современность мне я признаю.

Я бы с тобой совсем не умела жить. Я бы тебя жалела на жизнь — даже с собой! А м<ожет> б<ыть> — именно с собой, п<отому> ч<то> я дома не живу. Что бы мы делали?! Я бы не хотела обедать с тобой. (Ужинать да.) Я бы не хотела, сидя с тобой, есть сладкое. Я бы не хотела, ничего не хотела от тебя, что не последний — ты. Я бы не хотела, чтобы ты входил в комнату, п<отому> ч<то> ты в ней живешь. П<отому> ч<то> я в ней живу. Но одного бы я от тебя хотела — до такой <оборвано>

Страсть, что и сейчас, даже по стар<ому> следу мысли (мечты) у меня <оборвано>

В Россию никогда не вернусь. Просто п<отому> ч<то> такой страны нет. Мне некуда возвращаться. Не могу возвр<ащаться> в букву, смысла которой не понимаю [714] (объясняют и забываю).

Впервые — Души начинают видеть. С. 158–159. Печ. по тексту первой публикации.

Дорогой Дмитрий Алексеевич,

Я, конечно, на Вас не сержусь, но давайте поправлять, пока не поздно.

Немедленно высылайте мне всю напечатанную статью. Просмотрю и отмечу главнейшие опечатки, те, что искажают смысл (есть явные, невинные), а Вы в конце книги их поместите.

Ведь опечатки могут быть (могут и не быть, — тем лучше!) и в том, что я правила, поэтому прошу Вас выслать всю статью, «Цветник» включая. Словом, от А до Z.

ВСЮ СТАТЬЮ, ОТ А до Z, ЦВЕТНИК ВКЛЮЧАЯ.

Помеченные опечатки книги не портят, это знак внимания к читателю. Кроме того, ведь все равно не успокоюсь и, так или иначе, обелюсь.

Руководителя [715], если заупрямится, к чертям, — сам виноват.

Итак, жду. Не нужно ссориться!

Сердечный привет от С<ергея> Я<ковлевича> и меня.

Париж, 27-го марта 1926 г.

Впервые — НП. С. 363 364. СС-7. С. 36. Печ. по СС-7.

Париж, 29-го марта 1926 г.

Дорогой Петр Петрович,

Если бы Вы сказали: «Не беру, потому что плохо», Вы бы (плохо или нет) были правы. Если бы Вы сказали: «не беру, потому что, взяв, лишусь российского рынка», Вы бы были правы. Но вы осудили вещь [716] по существу и этим оказались глубоко́-неправы. Задета не кожа, а самое мясо вещи: душа.

Единоличная ответственность автора за вещь — вот девиз журнала, ближайшим участником [717] которого я бы смогла быть. Не в I, а во II, да еще подумайте, да еще подумаем, допустимы ли вообще обличения и т.д. (А Петр — сплошное обличение — допустим? Потому ли, что сообличаете? [718] Потому ли, что «стихи» — не в счет!)

Какое же «ближайшее участие». Поэму горы у меня и В<оля> Р<оссии> (никогда не вернувшая мне ни одной строки!), и «Благонамеренный» и м<ожет> б<ыть> даже «Дни» (Алданов [719] великодушен!) возьмут. Аллегорические горы — ça ne tire pas á conséquences ^{143}. А вот проза, да еще всеми и каждым оплеванное Добровольчество, звук один этого слова… М<ожет> б<ыть> и Воля России бы (и с бо́льшим правом!) запнулась. Добровольчество — вот Ваш камень преткновения. Обличительную статью Мирского (на чисто-литер<атурную> тему) Вы конечно бы взяли [720]. Как обличительную мою. — Хочу, чтобы Вы знали, что — знаю.

Вчитайтесь и вдумайтесь и поймите, что «ближайшее участие» так и останется на обложке, следовательно — на обложке оставаться не должно [721].

Вот как бы я поступила, если бы не сознание, что сняв себя с обложки, несколько расстраиваю общий замысел (Ремизов — прозаик. Шестов — философ, я — поэт). В России бы Вы меня заменили. Здесь не Россия.

Посему, ограничиваюсь чувством, а поступок — опускаю.

Впервые — Revue des Études staves. С. 194. СС-6. С. 318 319. Печ. по СС-6.