Трудной была жизнь Евдокии Петровны. Она родилась в 1928 году в деревне Павлово Костромской волости. Деревня была небольшая, всего 15 крестьянских дворов, но хозяйства у всех были крепкие: и коров, и овец, и поросей держали. Деревня стояла в стороне от дорог и столий, поэтому все новости приходили сюда с опозданием, и новая власть заглянула сюда только в 1919, когда отряд лихих красноармейцев заехалотнимать излишки хлеба. Зерно отдали без боя, и о павловцах власти опять надолго забыли. А вот в 30-х, когда коллективизация катилась по стране полным ходом, вспомнили, и приехали всех раскулачивать. Дусе тогда было три года, она мало что помнила. Погрузили всю семью на телегу и повезли. Забрали все: и старого деда, и малышей. Дуся была самой маленькой, по дороге з0аболела, и в Угличе дальняя родственница забрала ее к себе. О судьбе своей семьи она ничего не знала, так и осталась в семье тетки. Жили голодно, но дружно. Школу закончить не довелось – началась война. Работала наравне со взрослыми. Тетка похоронила мужа и старшего сына. А младший, вернувшись свойны, сделал Дусе предложение. Она долго не раздумывала, согласилась. Они поженились в августе 1945 года, переехали в деревню под Угличем, через год родилась Нина, а муж начал пить. На войне он был контужен, и без водки спать не мог. Напившись, становился буйным и агрессивным. В пьяной драке и погиб. Нине тогда было 5 лет. Евдокия пошла работать в колхоз, но и свое хозяйство успела доглядеть. Корову и коз держала в порядке, тем и кормились. Дочку Евдокия берегла: та росла умницей и красавицей. Парни с 15 лет под окнами не переводились. Но Нина в их сторону не смотрела – она другого поля ягода. После школы поехала в Углич поступать в техникум. И вскоре Евдокия Петровна получила от дочери письмо: мол, встретила хорошего парня, он из Ленинграда; бросаю техникум, уезжаю в Ленинград, буду писать оттуда. Евдокия Петровна молча утерла слезы. Говорили ей соседки: не отпускай Нинку от себя, собьется девка с пути. Не послушалась. Сама и виновата. А потом пошли письма из разных мест: Ленинграл, Рязань, Калуга. Не жизнь у Нины – перекати-поле. Летом 1965 года дочь вернулась домой.
– Мама, прости меня. Прими к себе, некуда мне идти.
Жизнь помяла Нину порядком.
– А еще я беременна.
Евдокия Петровна только вздохнула… и приняла непутевую дочь.
Людочка родилась зимой, а летом Нина собралась на заработки. И уехала с концами. Евдокия Петровна. Растила внучку в строгости, чтобы избежать ошибок воспитания с Ниной. Но ситуация повторилась с точностью. Закончив школу, Люда сказала:
– Все, бабушка, я к маме в Ленинград поеду. Пойду работать на завод. Там комнату в общежитии дают.
Вернулась Люда в деревню, когда срок родов приблизился. Родила доску и укатила обратно. Так Маринка появилась в доме Евдокии Петровны. Девочка росла, а бабушка старела. Заботы прибавлялись, а силы уходили. Вот что-то со школой делать нужно. Кто водить будет? Мысли Евдокии Петровны ходили по кругу, пока сон не пришел к ней.
***
Бабушкин сон короток. Евдокия Петровна вставала рано: нужно печку затопить, воды наносить, еды на день приготовить. Осторожно, чтобы Маринку не потревожить, Евдокия Петровна выбралась из кровати и начала одеваться. За ночь дом выхолаживало. Хлипкие стены не выдерживали состязания с январскими ночными морозами, хотя бабушка топила печь жарко, дров не жалела.
Ночь звездная, ясная, тихая. Тропинка в сарай протоптана. Дрова у Евдокии Петровны хорошие, горячие – сухая береза – от нее самый жар. Каждое лето покупала бабушка машину дров – на зиму хватало. Денег не жалела, знала: на тепле экономить – себе дороже будет. Растопила печку – за водой отправилась. Колонка была рядом, за три двора по улице. Евдокия Петровна за раз по два ведра носила, бочку в доме напоняла, чтобы всегда запас был. Одно ведро наполнила, второе подставила, да не удержалась, потеряла равновесие, поскользнулась, упала так, что в глазах потемнело. Попыталась подняться Евдокия Петровна – страшная боль в ноге пронзила все тело. Лежитбабушка у колонки и пошевелиться не может. «Так и замерзну здесь, – подумалось. – На ноги не поднимусь – здесь ползти надо». И поползла. Каждое движение – холодный пот. Боль. К счастью, соседка, Клавдия Ивановна, шедшая за водой, увидела ее.
– Дуся, ты что, зашиблась?
– Не встать мне, Дуся, помоги.
– Погодь немного, сейчас людей покличу.
Разбудили Клавдия соседей, кое-как донесли Евдокию Петровну до дома – она грузная, тяжелая. На кровать водрузили. Маринка заплакала – испугалась.
– Бабушка, что ты? Умрешь теперь?
Молчала Евдокия Петровна.
–Врача тебе надо, Дуся. И Людке телеграмму дать, пусть приезжает.
– Хорошо, – решила бабушка.
– Не хочу к маме. Не хочу. Баба Дуся, не отдавай меня.
– Там видно будет. Как Бог даст.
Клавдия забрала Маринку к себе – до прихода врача, а Евдокия Петровна лежала, не шевелясь, и думала о том, что же теперь будет. Невеселые приходили к ней мысли. Врач приехала поздно, уже темнеть начинало. Осмотрела бабушку, пощупала ногу и сказала:
