— «Постучите, и отворят вам», — возвестил Иисус. Истину надо искать упорно, с чистыми и бескорыстными намерениями. Вы и все те, кто находится в вашем положении, не задумываетесь над этим. Вы во власти материального. Вы творите добро с единственным намерением заслужить себе местечко в раю; вы не совершаете зла — когда не совершаете — из страха перед адом и чистилищем… А уверенность? Она прежде всего в логике. Вы верите в абсурд. А почему верите? Потому только, что вам твердили: «Это так! А мы доказываем, что не так. Доказываем, обратите внимание!..» Этот бедный кавалер…
— Можно голову потерять!
Маркиз больше ничего не мог сказать. Кто же прав? Он хотел бы пожать плечами и вернуться к своему прежнему состоянию, вернуться хотя бы к тому времени, когда думал только о собственных делах и жил по-своему, пусть как дикарь, но спокойно, доверяясь только случаю, который до сих пор столько раз выручал его. Ах! Кузен Пергола так предал его своим отступничеством! А дон Аквиланте к чему клонил, рассуждая об этих своих «новых» доктринах? Слова! Слова! Слова!.. А ведь книги, которые он брал у кузена, казались ему такими убедительными! Почему он не может полагаться на собственный разум?
И он ночь напролет перечитывал те страницы, которые прежде особенно волновали его. Увы! Впечатление от них было совсем не то, что прежде. Теперь ему казалось, что утверждения эти были не слишком-то доказательны, что они ускользают от него, едва он пытается ухватить их. Он прерывал чтение, размышлял, рассуждал вслух, словно перед ним был кто-то, с кем он спорил, расхаживая взад и вперед по комнате, тщетно пытаясь побороть страхи, осаждавшие его со всех сторон, чтобы не только напугать, но и поглумиться над ним. Неумолимая ясность сознания вынуждала его восстать против самого себя: «Ну? Ты ведь обрадовался бы, если б оказалось, что бога нет! Ты был бы доволен, если б оказалось, что душа не бессмертна! Ты отнял жизнь у божьего создания, ты сгубил в тюрьме невинного человека, а хотел бы жить спокойно, будто не совершил ничего плохого! Но ты же видишь: все время кто-то пробуждает в глубине твоей души угрызения совести, хотя ты сделал все, чтобы заткнуть себе уши и не слышать ее голоса. И этот кто-то не остановится, не успокоится, пока ты не заплатишь свой долг, пока не искупишь свою вину еще здесь, на земле!»
Он говорил и страшился своего голоса, который казался ему чужим, говорил и склонял голову, словно этот кто-то без обличья, без имени, громадой возвышавшийся над ним, подобно какому-то жуткому, загадочному призраку, заставлял его вновь подчиняться той могучей силе, что однажды ночью, когда на улицах завывал ветер, погнала его к дому дона Сильвио, чтобы исповедаться и освободиться от мучившего его кошмара. А теперь, что же ему делать теперь? Принять вину на себя, как велел дон Сильвио? Сейчас это казалось ему бессмысленным. Нели Казаччо умер в тюрьме. Никто, кроме него, маркиза, не вспоминал больше о Рокко Кришоне! Что же ему было делать? Пойти и броситься к ногам папы, чтобы получить отпущение грехов и наложить на себя епитимью! О! Он больше не в силах был так жить…
И он снова восставал против самого себя: «Гордыня ослепляет тебя!.. Не хочешь запятнать имя Роккавердина!.. Лиходеев! Вот так! Ты хотел бы по-прежнему обманывать всех, как обманул людской суд!.. Ты изгнал из своего дома Христа, который докучал тебе, потому что служил укором!.. Вот до чего ты дошел! Он, да, он давил на тебя, не давал покоя… И будет преследовать тебя до последнего часа и неотвратимо разоблачит твое лицемерие!.. Что ты можешь сделать против него?»
Резким движением он сбросил со столика эти книги, которые больше не в силах были убедить его, казались теперь глупой мистификацией, и замер, обхватив голову руками, уставившись широко раскрытыми глазами на постель, на которой видел в последнее время только скверные сны и на которой теперь уже не сможет уснуть, пока не искупит свою вину и не заслужит прощение господне. Он изумлялся тому, что дошел до такого состояния, словно внезапно налетевший вихрь перевернул все в нем. Ему казалось, что время пронеслось с невероятной быстротой и за несколько часов он постарел на двадцать лет. Хотя ничего не изменилось вокруг него. Все вещи в комнате оставались на своих местах, он смотрел на них, пересчитывал… Нет, ничего не изменилось. Только он стал другим. Почему? Почему его кузен, почувствовав приближение смерти, отказался от своих убеждений? Какое ему дело до него? А может быть, это была слабость скорее физическая, нежели душевная?
