«Белокурая Венера» стала катастрофой. Я не удивилась, когда фон Штернберг наконец позвонил мне с примирением:
– Честно говоря, я думал, что мы сняли прекрасную картину. Но если мы не сделаем, как они скажут, то никогда больше не будем работать в Голливуде. – Он замолчал. Я не говорила ни слова. – Шульберг готов аннулировать наше отстранение от работы, если мы согласимся переснять оскорбительные сцены, – добавил он.
Мне ни к чему было спрашивать, почему он пошел на попятный. Ему были нужны деньги. Он должен был платить назначенные судом алименты. Я могла продержаться, не очень долго, но все же дольше, чем он.
– Какие сцены? – спросила я, хотя не стала бы переживать, если бы пленки с этим фильмом бросили в костер.
Потребовалось время, чтобы я ощутила боль утраты от ухода Герды, но, когда это произошло, я горько плакала. Она была права. Успех изменил меня, и я этому не сопротивлялась. Я так погрязла в заботах о себе самой, что потеряла подругу и стала чужой собственному ребенку. Так ли уж нужно мне быть звездой? Вот каким вопросом я начала задаваться.
– Какие сцены? – повторил он за мной. – Проституция Хелен. То, как она прятала сына под кроватью, чтобы принять клиента. О, и новое окончание, где она готовит ванну для сына. В вечернем платье.
– Разумеется, – вздохнула я. – Встречусь с Трэвисом Бентоном. Когда вы приедете?
Когда фон Штернберг появился на площадке, у Хелен уже было новое черное атласное платье – с открытой спиной, и липло оно ко мне, как мокрая кожа. Несмотря на шумиху и суровые отповеди критиков, «Белокурая Венера» снискала популярность у публики. Трагедия Линдберга обеспечила фильму актуальность, как и образ матери, которая вынуждена из-за Великой депрессии спускаться в глубины чистилища. Фон Штернберг продемонстрировал невероятную ловкость, в очередной раз обнаружив свою способность окружать мое имя все более ярким ореолом славы.
И все же мы столкнулись с неизбежным. Шульберг обиделся на нас, и фон Штернберг согласился уйти в тень. Несмотря на мой гнев, впервые с момента приезда в Голливуд в следующей картине я должна была работать под руководством другого режиссера.
Это был 1933-й – год моего тридцатидвухлетия.
Гитлер стал канцлером Германии, распустил кабинет и упразднил Веймарскую республику. Еще больше друзей и знакомых покинули страну, пополнив наши ряды – ряды изгнанников, осевших в Соединенных Штатах. Мой бывший режиссер, с которым мы ставили «Младшего брата Наполеона», Эрнст Любич был одним из первых, кто, уехав, обосновался в Голливуде. Он предложил сценарий по мотивам романа «Песнь песней» Зудермана; автор был немец, место действия – Германия. Моя роль должна была не просто стать уникальной – в Берлине, на рубеже столетий, благочестивая девушка позирует для статуи верной любовницы из «Песни песней» Соломона, – наше сотрудничество продемонстрировало бы солидарность с народом Германии и общее отвращение к Гитлеру, ведь Зудерман был евреем.
Шульбергу идея понравилась, но он не одобрил Любича в качестве режиссера, а нанял вместо него русского – Рубена Мамуляна, который только что снял полюбившийся публике фильм «Доктор Джекилл и мистер Хайд».
– Бывший рабочий сцены, – жаловалась я фон Штернбергу, а тот готовился к отъезду по новому режиссерскому заданию.
После истории с угрозой похищения и ухода Герды он стал внимательным и ночевал в одной из пустующих спален в моем доме, чтобы по вечерам составлять нам компанию. Обслуги у меня было более чем достаточно, я не всегда могла придумать, что с ней делать, – шофер, горничные, телохранитель и собака. Однако я не чувствовала себя в безопасности. Мне хотелось сменить местожительство, но студия вряд ли разрешила бы.
– Что этот русский может знать о Германии или Зудермане? – возмущалась я.
– Мамулян был в России театральным режиссером. Он работает здесь с момента появления звукового кино, – ответил фон Штернберг, спокойно укладывая в сумку свою одежду, что злило меня еще больше.
Моя решимость быть менее зависимой от капризов славы рассыпалась в тот миг, когда я осознала правду: он построил мою карьеру. Я считала ее нашей карьерой. Как он мог теперь так беспечно пренебрегать ею?
– Это не делает его экспертом, – сказала я.
– Марлен, этот рабочий сцены, как вы его называете, был сначала нанят отрабатывать с актерами диалоги. Он добьется того, что ваше английское произношение станет безупречным. И он уже добился некоего успеха.
– Мы тоже. Вас это больше не волнует?
– Конечно волнует. Я не бросаю вас. Это всего лишь на одну картину. И, моя дорогая, вы сами это выбрали. Все будет хорошо, даже без меня, и особенно без Любича. У Мамуляна утонченный визуальный стиль. К тому же вы исполните всего одну песню в костюме той эпохи. – Он усмехнулся. – И никаких ног.
В том, что говорил фон Штернберг, был смысл, но мне все равно не понравилось, с какой легкостью он это произнес.
– Не понимаю, если вы так хорошо разбираетесь в материале, то почему не можете сами быть режиссером картины?
