– Вы читали роман? – спросил он, приподняв бровь. – Или только рецензии?
– Я никогда не читаю рецензий, если без этого можно обойтись.
– И правильно делаете. По крайней мере, это мы в силах контролировать: не позволять никому видеть, как мы потеем.
Хемингуэй заказал скотч. Новый знакомец чем-то напоминал мне Гэри – наверное, мужественным сложением и прямотой, – но и фон Штернберга тоже, что странно, – как человек, которому вечно нужно что-то кому-то доказывать.
– Что привело вас на эту ржавую посудину? – спросил Хемингуэй, заглядывая мне в глаза.
С любым другим мужчиной я бы восприняла это как приглашение. Но похоже, намерение писателя состояло не в этом. Казалось, ему скорее любопытно, как будто он что-то слышал обо мне и хотел удостовериться, верно ли это.
– Погодите, – сказал он. – Не говорите мне ничего. Вы только что были в Париже?
– И в Вене, – добавила я.
– Да, но я видел ваши фотографии в «Фигаро», вы были в костюме и галстуке. Моя подруга Гертруда Стайн – вы знаете, кто она? – Я утвердительно кивнула, и он продолжил: – Она считает, что вы великолепны. Говорит, у вас большие яйца, раз вы ходите в таком виде и вам ни до кого нет дела.
– Я польщена. Похоже, у самой мисс Стайн с яйцами все в порядке.
– Несомненно, – засмеялся он. – Меня восхищают женщины с шарами. Это, как я всегда говорю…
– Не позволяет никому видеть, как мы потеем?
Про себя я подумала, что позволила бы ему сделать именно это. В моей постели.
– Именно, а еще… – Хемингуэй наклонился ко мне. – Никогда не делайте того, чего вам искренне не хочется делать. Не путайте движение с действием.
В этот момент он мне очень понравился.
– Жизненная философия. Мне нужно это запомнить.
– Так и поступите. – Он кивнул на мой стакан. – Повторить?
Одним глотком я допила свой коктейль:
– Почему бы нет?
Мы не спали вместе, но просидели в баре до закрытия. К концу вечера во время долгой прогулки по палубе я называла его Папой, а он ни разу не произнес моего имени.
Я нашла себе друга на всю жизнь.
По прибытии в Лос-Анджелес я узнала, что загадочные обязательства фон Штернберга повлекли за собой тайную поездку в Берлин для встречи на «УФА», в ходе которой выяснилось, что студия, как и предупреждал меня Любич, не намерена привлекать его к работе.
Не успела я выгрузить свой багаж, как фон Штернберг, поджидавший меня на подъездной дорожке к дому с кучкой окурков у ног, разразился тирадой:
– Эти желтопузые свиньи! Они думают, что могут отказать мне, потому что я еврей. Без меня их вообще бы не было! Они бы обанкротились. Им позволил удержаться на плаву «Голубой ангел».
Фон Штернберг преувеличивал, но я налила ему коньяку, усмиряя его гнев, и постепенно мне удалось выпытать правду: он надеялся снова загнать «Парамаунт», и в особенности Любича, в угол, размахивая у них над головами предложением от «УФА».
– Трусы! – заявил он и залпом выпил коньяк, потом протянул мне стакан за новой порцией. – Они вели себя так, будто делают мне большое одолжение, впуская внутрь через заднюю дверь. «Мы встречаемся с вами лишь потому, что очень вас ценим, герр фон Штернберг, но мы должны придерживаться новой политики». Новой политики, – брызжа слюной, прошипел он. – Пресмыкаясь перед Гитлером, Геббельсом и остальными этими идиотами, как будто нацисты хоть что-нибудь знают о кино или культуре.
– Культуру они жгут, – напомнила я ему. – Вы могли бы сберечь себя от унижения, ведь знали уже: Эрнст хочет, чтобы мы работали вместе.
– С новым боссом на короткой ноге, как я вижу, – нахмурился фон Штернберг. – Разумеется, он хочет. Этот парень – кретин, но он не глуп. «Песнь песней» была вульгарностью. Вы знаете, что студия разослала десятки копий этой обнаженной статуи, чтобы их выставляли в холлах кинотеатров? Удивительно, что «Офис Хейса» не прихлопнул на месте этих любителей прятать выпивку в коричневый пакет и не снял картину за непристойность.
Я сердито посмотрела на него. Конечно, в свете перенесенного унижения мой режиссер должен был разносить единственную картину, в которой я снималась без него. Но я была рада, что он здесь, и испытывала облегчение оттого, что ему позволили покинуть Германию.
– Вы вели себя очень безрассудно, – сказала я. – Вас могли арестовать.
– За что? За то, что я привез в чемодане сценарий?
Я помолчала:
– Вы возили на «УФА» сценарий?
– Ну не собирался же я убеждать их заклинаниями на идиш?
– Понимаю. – Я налила ему третью рюмку коньяка. – И о чем этот сценарий?
Фон Штернберг пришел в страшное возбуждение. Таким он становился только в те моменты, когда им овладевала новая идея.
– Картина о Екатерине Великой. Все студии сейчас снимают что-нибудь о королях: Кейт Хепбёрн в роли Марии Шотландской, Норма Ширер играет Марию-Антуанетту, а Гарбо – королеву Кристину. – Он сделал паузу, предвкушая мою реакцию на известие о том, что королева «МГМ» изображает королеву, знаменитую своей любовью к переодеванию в мужскую одежду.
– Дубликат Гарбо, – сухо сказала я. – Как оригинально! – Налив себе рюмку, хотя напиваться в три часа дня не собиралась, я спросила: – Вы хотите показать его Эрнсту?
