Любич быстро состряпал для меня новый проект, отобрав на роль горничной, которая влюбляется в армейского офицера в исполнении галантного, импортированного из Европы француза Шарля Буайе. Картина была призвана покончить с моим гламурным имиджем во имя более реалистичного подхода, однако к третьей неделе съемок сценарий так и не был готов. Когда пронесся слух, что совет директоров, недовольный отсрочкой и, соответственно, потерей прибыли для «Парамаунт», уволил Любича, я в ярости ушла со съемочной площадки.
Позвонила Хемингуэю. Мы поддерживали регулярные контакты, обмениваясь письмами и телефонными звонками. Он делился со мной рассказами о приключениях на сафари и о работе над новым романом, а я потчевала его голливудскими сплетнями и историями о своих похождениях на съемочной площадке и за ее пределами.
– Они избавились от него, как и от фон Штернберга. Они нас ненавидят, потому что мы немцы. Любич поддерживал меня, пытался дать мне возможность выбора, куда направлять свою карьеру. Теперь у меня есть незаконченная картина и никаких идей насчет того, что мне предложат делать дальше.
– Отдышись, фриц, – усмехнулся Папа. – Что я тебе говорил? Никогда не делай того, чего делать не хочешь. Тебе не нравится, как развивается твоя карьера? Не скули. Делай что-нибудь.
Так я и поступила. Наняла известного голливудского агента Эдди Фельдмана и поручила ему торговаться с «Парамаунт». Я, со своей стороны, контракт выполнила, на меня нельзя возлагать ответственность за просрочку с написанием сценария. Призванная к ответу, студия положила на полку мою неоконченную картину, и, пока продолжались поиски нового шефа для отделения на Западном побережье, меня сдали в аренду на одну картину студии «Дэвид О. Селзник интернешнл».
Я вновь возвращалась в пустыню со своим звездным партнером Буайе.
Мы снимали «Сады Аллаха» в Мохаве, неподалеку от Юба-Сити. Скорпионы прокрадывались в наши дома на колесах и поселялись в обуви. Ледяные ночи и адская дневная жара превращали съемки в пытку. Я ходила в шикарных одноцветных одеяниях, которые свисали свободными складками, как греческий хитон. Сбросила десять фунтов, и еще пять ушли с по́том. А однажды, к ужасу других актеров, я даже упала в обморок, вызванный тепловым ударом.
Буайе оказался приятным компаньоном, несмотря на температуру, которая превышала сто тридцать пять градусов. Однако роли у нас были несимпатичные, и замысел студии воссоздать атмосферу «Марокко» испепеляла моя нервозность относительно того, как я буду выглядеть при цветной съемке.
Мне было тридцать четыре, я видела то, что скрывали макияж, свет и сетчатые фильтры. Лицо я поддерживала в порядке, избегая солнца. В моем шкафу было полно шляп с волнистыми ниспадающими полями и зонтиков с Сэвил-роу[66], которые я носила с собой, как другие дамы носят сумочки. Кое-кто из стареющих звезд прибегал к хирургическим операциям, а у меня особого желания делать это не было. Я полагалась на здоровое питание и увлажняющее средство на травах, которое рекомендовал Трэвис Бэнтон – повелитель красоты.
И все же едва заметные линии стали появляться у моих глаз и губ – Мерседес называла их «линии смеха» и добавляла: «Они доказывают, что ты – человек», хотя для меня они были напоминанием о том, насколько быстро тикают часы в Голливуде. «Сады Аллаха» стали моим первым фильмом в цвете, перенасыщенная техниколоровская пленка все гипертрофировала. Каждый день перед началом съемок у меня был целый список того, что нужно перепроверить, – от местоположения прожекторов до наиболее выгодных для моего лица углов, под которыми установят камеры. Все это бесило моего режиссера.
Однажды после обеда, когда мы готовились к очередной сцене, ветряные машины дули так сильно, что я почувствовала, как песчинки секут мне кожу. Парик Буайе отклеился и трепался у него надо лбом. Мне пришлось накрыть голову руками, чтобы с моей прической не произошло того же, что с волосами партнера, и я зло крикнула:
– Выключите эти машины! Нам ничего не видно сквозь всю эту пыль.
Режиссер со своего кресла отрезал:
– Даже пальмы качаются на ветру. Немного реальности ничуть не повредит вашей неувядающей красоте.
Мне не нравились ни сценарий, ни жара, но его я ненавидела. И картина не удалась, сборы оказались невелики, что подсказало мне отрицательный ответ на новое предложение Селзника, которого я недолюбливала. Вместо этого я приняла личное приглашение Александра Корды приехать в Англию. Десять лет назад в Берлине мы с ним снимали картину «Современная Дюбарри». Мне не терпелось покинуть Голливуд и попробовать себя на новом месте.
«Парамаунт» колебалась, пока Эдди не пригрозил, что я уеду навсегда. Корда предлагал мне четыреста пятьдесят тысяч долларов за роль русской графини в его фильме «Рыцарь без доспехов». Во избежание обвинений в неисполнении контракта «Парамаунт» была вынуждена согласиться на все и, кроме того, выплатить мне сумму, причитающуюся за положенную на полку недоснятую картину. Зажатая между двумя клинками, студия пошла на попятный.
