Следующим утром, еще до рассвета, мы сели в мини-вэн и направились на юг. Высмеивать наследие Диснея стало любимым развлечением многих родителей, с которыми я общался. Я сам неоднократно повторял: «За те же деньги мы могли бы всей семьей съездить в Париж!» Тем не менее наша семья, в том числе и активно выступавший против поездки папаша, отлично провела время. Из всех возможных неприятностей – болезней, приступов гнева из-за усталости, потерянных билетов, драк между детьми – мы не испытали ни одной. Это были прекрасные семейные каникулы, и большую часть пути обратно на север мы провели, вспоминая каждый аттракцион, каждое блюдо, каждый момент нашей поездки.
Когда нам оставалось всего лишь четыре часа езды до дома, зазвонил мой сотовый. Это была медсестра ветеринарной лечебницы. Она сказала, что Марли стал апатичным, а его лапы ослабели еще больше. Казалось, он испытывал дискомфорт. Она сказала, что ветеринару требуется наше согласие на то, чтобы вколоть ему дополнительную дозу стероидов и обезболивающих. Конечно, сказал я. Сделайте все, чтобы ему было хорошо, а мы завтра же заберем его.
На следующий день, 29 декабря, когда Дженни приехала забрать Марли домой, он выглядел немного усталым, но явно не больным. Как нас и предупреждали, его лапы стали еще слабее. Доктор рекомендовал давать Марли лекарства от артрита. Один из служащих помог Дженни поместить Марли в мини-вэн. Спустя полчаса после приезда домой у него начались рвотные позывы – он пытался срыгнуть слизь, скопившуюся в горле. Дженни выпустила его в сад, а он просто опустился на замерзшую землю и замер. Она позвонила мне на работу в панике:
– Я не могу затащить его обратно! – кричала она. – Он лежит там, на холоде, и не собирается вставать!
Я немедля бросился домой, но через сорок пять минут, когда я приехал, ей уже удалось поднять его и загнать в дом. Я увидел, что пес растянулся в гостиной: у него явно что-то болело, и он был не в своей тарелке.
За все тринадцать лет я ни разу не вошел в дом без приветствия Марли. Он валился к моим ногам, трясся, вытягивался, сопел, молотил по мне хвостом, как будто я только что вернулся со Столетней войны. Но сегодня ничего подобного не произошло. Его глаза следили за мной, когда я вошел в комнату, но он даже не пошевелился. Я опустился на колени и почесал пса за ухом. Реакции не последовало. Он не попробовал пожевать мое запястье, не хотел играть, не поднял головы. Его взгляд был устремлен вдаль, а хвост безжизненно вытянулся на полу.
Дженни оставила в лечебнице для животных два сообщения и ждала, когда ветеринар позвонит ей, но становилось очевидно, что нужно вызывать «скорую». Я позвонил третий раз. Через несколько минут Марли встал на трясущиеся лапы и попытался срыгнуть, но у него и на этот раз ничего не вышло. Тут-то я и заметил, что его живот стал гораздо больше, чем обычно, и сделался упругим на ощупь. Мое сердце ушло в пятки, я знал, что это значило. Я снова позвонил в клинику и рассказал, что у Марли вздулся живот. Секретарь попросила меня подождать минутку, а потом сообщила:
– Врач велела, чтобы вы привезли его.
На этот раз мы с Дженни даже не стали советоваться: мы поняли, что пришло время Марли. Мы обняли детей и сказали им, что Марли чувствует себя очень плохо и ему нужно съездить в больницу, где врачи постараются вылечить нашего пса. Когда я оделся, то заглянул в комнату: Дженни с детьми окружили лежащего на полу Марли, а тому, похоже, было уже все равно. Каждый из них хотел приласкать его, и у каждого осталось лишь несколько минут, чтобы побыть с псом наедине. Дети верили в то, что собака, которая была частью их жизни, скоро вернется такой же, какой была.
– Поправляйся, Марли, – пропищала Колин.
С помощью Дженни я затащил Марли в машину. Жена обняла пса в последний раз, и мы тронулись. Я пообещал позвонить, как только узнаю что-то новое. Марли лежал на полу рядом с задним сиденьем, положив голову на кожух кардана, и я ехал, одной рукой держа руль, а другую протягивая назад, чтобы почесывать его голову и плечи.
– О, Марли, – повторял я.
На автостоянке ветлечебницы я помог псу выбраться из машины. Он обнюхал дерево, возле которого оставляли свои метки другие собаки. Любопытство не покидало его, несмотря на отвратительное самочувствие. Я не торопил пса, ведь, скорее всего, он делал это последний раз в своей жизни. Затем я осторожно потянул поводок и повел его в клинику. Войдя Марли решил, что проделал достаточно большое путешествие, и осторожно опустился на кафельный пол. После безуспешных попыток заставить Марли подняться санитары положили его на носилки и отвезли в смотровую.