Когда Дженни разговаривала со мной по сотовому телефону, она вместе с детьми находилась на прогулочном катере. Мне было слышно, как работают двигатели и как через громкоговоритель разносится голос гида. Слышимость была отвратительная, связь постоянно прерывалась. Я кричал, пытаясь рассказать жене, перед каким выбором мы стоим. Но она улавливала только обрывки фраз: Марли… критическое состояние… желудок… операция… усыпить.
А потом на другом конце наступила тишина.
– Алло! – крикнул я. – Ты еще на связи?
– Я здесь, – сказала Дженни, а потом снова затихла. Мы оба знали, что этот день наступит, просто не думали, что именно сегодня, когда ее и детей нет в городе, и они даже не смогут попрощаться, а я находился в полутора часах езды от дома в служебной командировке.
К концу разговора, состоящего из криков и многозначительных пауз, мы сошлись на том, что время у нас еще есть. Ветеринар была права. Марли слишком слаб. Подвергнуть его болезненной операции, только чтобы оттянуть неизбежное, было бы жестоко. Конечно, высокую цену операции мы тоже не могли не принять во внимание. Казалось аморально, почти безнравственно тратить столько денег на старую собаку, стоящую в самом конце своего жизненного пути, в то время как стольких бродячих собак усыпляют каждый день, а многие дети не получают достойную медицинскую помощь из-за отсутствия средств. Если время Марли пришло, то так тому и быть, и теперь мы должны дать ему уйти достойно и без страданий. Мы знали, что это решение было правильным, но ни один из нас не был готов расстаться с Марли.
Я созвонился с ветеринаром и сообщил ей о нашем решении.
– Его зубы сгнили, он оглох, а его лапы настолько слабы, что он едва поднимается на две ступеньки крыльца, – рассказывал я ей, словно она нуждалась в убеждениях. – У него проблемы с выбором места для стула.
Ветеринар, которую звали доктор Хопкинсон, согласилась со мной.
– Думаю, его час настал, – сказала она.
– Наверное, – ответил я.
Однако я не хотел, чтобы она усыпила его, не созвонившись вначале со мной. Я хотел быть там рядом с ним, если возможно.
– И я все еще надеюсь на чудо с вероятностью в один процент, – добавил я.
– Давайте созвонимся через час, – предложила она.
Через час голос доктора Хопкинсон звучал немного более оптимистично. Марли все еще держался, правда, ему внутривенно ввели физраствор. Она подняла его шансы до пяти процентов.
– Я не хочу слишком обнадеживать вас, – сказала мне доктор Хопкинсон. – Он очень слаб.
На следующее утро голос врача был еще увереннее.
– Он хорошо провел ночь, – сообщила она.
Когда я перезвонил в полдень, врач уже убрала капельницу и накормила Марли рисом с мясом.
– Он совсем изголодался, – отчиталась она. Во время следующего звонка он уже мог стоять.
– Хорошие новости! – поделилась доктор. – Один из наших санитаров только что вывел Марли погулять, и он пописал и покакал.
Я так обрадовался, словно Марли выиграл премию «Лучшее шоу». Потом она добавила:
– Наверное, он чувствует себя намного лучше. Он только что чмокнул меня своим мокрым носом.
Да, это был наш Марли!
– Еще вчера мне казалось, что такое невозможно, – продолжала врач, – но, мне кажется, завтра вы уже сможете забрать его.
Так я и сделал на следующий вечер после работы. Выглядел Марли ужасно – кожа да кости, влажные молочного цвета глаза, как будто он побывал в потустороннем мире и только что вернулся обратно. Хотя, как мне кажется, именно так дело и обстояло. Однако после того как я оплатил счет на восемь сотен долларов, я выглядел, наверное, не лучше. Когда я благодарил доктора за ее хорошую работу, она ответила:
– Весь персонал полюбил Марли. Каждый из нас переживал за него.
Я провел в машину своего удивительного пса, чьи шансы выжить равнялись одному к девяноста девяти, и сказал:
– Давай я отвезу тебя домой, где ты и должен быть.
Он остановился, горестно бросая взгляды на заднее сиденье. Марли знал, что оно недостижимо, как Олимп, и даже не попытался прыгнуть на него. Я позвал одного из сотрудников пансиона, и мы вдвоем осторожно подняли Марли и посадили в машину. Я повез его домой, вместе с коробкой лекарств. Перед отъездом врач дала мне строгие указания. Марли больше никогда не должен был есть много за один присест, то же касалось и питья. Те дни, когда он играл в подводную лодку в своей миске, остались в прошлом. С этого момента мы должны были давать ему небольшие порции четыре раза в день и к ним около полчашки воды. Таким образом, как надеялась доктор, Марли удастся поддерживать спокойствие в своем желудке, и тот не вздуется. Еще Марли навсегда запрещалось пребывание в пансионе бок о бок с активными лающими собаками. Я, как и доктор Хопкинсон, был уверен, что это и был тот фактор, который поставил его на волосок от смерти.
В тот вечер, когда я привез его домой, я расстелил в гостиной на полу спальный мешок. Марли нельзя было взбираться по ступеням, а у меня не было желания оставлять его одного в беспомощном состоянии.
Я знал, что он будет пытаться одолеть эти ступени всю ночь, если не сможет быть рядом со мной.