Искушение оказалось непомерным, и я сел рядышком. Зря. Скамейка оказалась жесткой, колкой, шипастой. А ему-то сидеть и сидеть. За что?
Так, сочувствуя и негодуя, я дошел до скопления бараков центральной районной больницы.
Административный корпус был не краше и не гаже других.
Секретарша пила непременный чай, и я прошел прямо к главврачу. Кабинет – копия всех кабинетов: со стыдливым прямоугольником невыцветших обоев над столом, синими корешками в шкафу и тремя телефонами. Один, положим, внутренний, другой – городской, но третий? Не «кремлевка» же! Загадка третьего телефона.
– Конечно, Сонечка, конечно… – Главврач мельком глянул на меня и стал слушать Сонечку. Ширококостный, мордатенький.
Их что, по экстерьеру подбирают, руководителей? Экие дуболепные.
Наконец он наговорился. Я представился.
– Ага… Ну, да… Собственно, вы будете работать при совхозе, вот… Он выплачивает вашу зарплату и все такое. Но по медицинской части вы в нашем подчинении. В недельный срок представьте план оздоровительных мероприятий…
Голос даже не тепел. Вокзальный кофе, право.
– Основательно запустил дела ваш предшественник, чем меньше работы, тем хуже документация… Держите связь с Пискаревой Клавдией Ивановной, она начмед, жаль, нет ее, сына в Туле женит, да… На стацлечение направляйте только по согласованию… – Мыслями он был с неведомой Сонечкой, рука бессознательно гладила телефон, показная деловитость не скрывала безразличия ко мне и даже к плану оздоровительных мероприятий.
Посчитав, что ввел меня в курс всех полагающихся дел, он громко позвал:
– Семеновна!
Безответно.
– Минуточку. – Главврач вышел из кабинета.
Я по очереди поднял телефонные трубки. Гудела одна, приласканная.
Вернулся главврач с тощей папочкой, тесемки завязаны рыхлым бантиком.
– Здесь приказы и материалы по району за последние три года. – И вручил мне, словно ключ от города. Приказы вручил. Папочку оставил себе.
Десять минут спустя я обедал на больничной кухне, а двадцать – спешил к почте, торопясь застать почтальона, что направлялся в деревню Жаркую. Я не больничный, а совхозный, и отвезти меня больница не может: во-первых, все машины в разъезде, во-вторых, ремонтируются, а в-третьих, бензина нет, кончился.
Почта расположилась за автостанцией, где продолжали толкаться у закрытого автобуса отъезжающие. Неказистое строение с крохотными зарешеченными окнами – почта, телеграф, телефон и банк, все под одной крышей, распылять силы революционерам не придется.
Я обчистил подошвы о скребок. С сомнительным результатом. Зайти не успел: со двора выкатился мотоцикл. Не сам выкатился. Тяжелый «Урал» с коляской казался детским велосипедом под почтальоншей, женщиной в стеганке и ватных штанах.
Не заглушая мотора, она окликнула:
– О тебе, что ли, из больницы просили?
– Так точно.
– Тогда шибче двигайся, без того запозднились.
Я покружил вокруг мотоцикла.
– В люльку залазь, чего уж. Мешок сдвинь и залазь. Во, а чемодан позади пристрой. Шлем на голову-то надень и застегни. Фартуком прикройся…
Я прикрылся – и фартуком, и забралом шлема. Младенец на прогулке.
Мотоцикл цыкал по дороге, давно износившей асфальт, на расстоянии руки от меня мелькала дорожная гиль – кочки, скучная октябрьская травка, коровьи лепешки, щебенка, а всего больше грязи. Я глядел с высоты куриного полета, мотоцикл все цыкал и цыкал, уцыкивая долины ровныя, но ежеминутно я убеждался, что земля таки круглая, ох, круглая, не спасало сиденье с колкой пружиной внутри.
Тряско мы пересекли мост; и он, и речка видели лучшие времена, сейчас же мост был помехой большей, чем речушка с милым названием Воробышек. Название и соблазнило, когда я гадал – ехать в Жаркое или не ехать. А представил речку, воспетую самим Сабанеевым: «Нигде не лавливал я таких окуней, как на Воробышке: кристальность ее вод сообщает рыбе вкус настолько тонкий, что ни волжские, ни окские окуни не идут ни в какое сравнение…» – и решился. А сейчас понял – много воды утекло со времен Сабанеева, мало осталось.
Миновали околицу, крытый колодец, дома, редко блестящие цинком, все больше потемневший шифер.
– Приехали! – Мотоцикл, лихо обдав забор, развернулся у конторы. Ни надписи особой, архитектурных изысков тоже нет, но сразу чувствуется – казенная изба.
Почтальонша поднялась к двери, забарабанила.
– Вылазь, что расселся, – это мне, – не то засосет. Лужа, что трясина. Шучу. Мешок захвати.
Мешок оказался невесомым. Облезшая надпись «Союзпечать».
Давно нет Союза, зато печатей в достатке. Даже у меня есть, старая, но вполне годная. «Врач Денисов Петр Иванович». Могу пришлепнуть любую бумагу – рецепт, справку о нетрудоспособности, рождении, смерти, нужное подчеркнуть. Свобода печати на практике.
Тоже шучу.
– Как же в распутицу сюда добираетесь? – завел я беседу.
– А никак. Станет путь – опять ездить начну. И то, зачем попусту резину трепать, – она махнула мешком, – две газеты, да письмишко когда.
– Раньше больше было?
– Раньше? Да, «Правду», «Коммунар», что по разнарядке велели. Убрали разнарядку – как ослепли. Или грамоту позабыли?
