Пришлось идти к колодцу. Вода глубоко, вертеть пришлось долго, пока вытянул ведро. Даже кружки нет, неловко, но он справился и, освеженный, захотел пробежаться, покрутиться на турнике, просто расправить плечи. А плечи – ничего, мускулатуру он наращивал регулярно, отец за этим следил, утверждая: «Кем бы ты ни был, бойцом быть обязан». Надо бы в саду место выбрать, где отжиматься. Пятьдесят раз утром, пятьдесят раз вечером. С вечера и начнет.
Солнце едва поднялось. Отсюда, сверху, видно было, как выбегали на двор люди, все по нужде, и колодезные вороты перескрипывались каждый на свой лад. А он рано встал, едва не раньше всех. Знай наших! Стало еще веселей, и поганый вкус во рту прошел совершенно от листа щавеля, что нашелся неподалеку. Огородик поповский. Захирел, зарос чертополохом, а все-таки польза.
От щавеля захотелось и поесть. Со вчерашнего много, много чего осталось.
В зале он первым делом поглядел Ерему. Нет парня, не видно. Ушел в эту, как ее? Шуриновку? И ладно.
Остатков хватило на сытный, тяжелый завтрак. Жаль только, сухомятка. Что ж дальше делать?
В дверь постучали.
– Еремки нет у вас, студент? – девица из сельсовета заглянула, любопытствуя.
– Да он собирался уйти вроде. – Никифоров оправил на себе одежку, смахнул за окно крошки.
– Должен был меня сначала дождаться. – Клава и сердилась, и улыбалась. Чему? Ничего смешного. Сажа у него на носу, что ли? По простоте улыбается, по глупости, из бабьего интересу.
– А вы тут один ночью спали?
– С кем же мне спать еще? – сказал и покраснел, вышло двусмысленно. Клавка так и прыснула.
– И не боялись?
– Чего?
– Некоторые боятся. Ночью прийти сюда – самый страшный спор раньше был. Кто из парней решался, полгода потом хвастал.
– Суеверия. – Хотелось говорить и говорить, но вот о чем?
– Вы городской, с понятием, а у нас темных много. Комсомольцы боролись с предрассудками, Аля… – она запнулась. – Мне к ней надо, а то придет дядя Василь.
– Он вам… он тебе дядя?
– Троюродный. В селе каждый, почитай, кому-нибудь да родня. Так я пойду, – сказала она полувопросительно но и как-то… нехотя? дразняще?
Никифоров подумал немножко и пошел вслед за ней.
– Куда он ее задевал? – Клава искала что-то, больше глазами.
– Что задевал?
– Да тетрадь, записывать в которую.
– Дайте я посмотрю. – Никифоров подошел к гробу, дыша осторожно, еле-еле.
Тетрадь лежала рядом, около матерчатой звезды, сейчас выглядевшей довольно невзрачно.
– Вот она.
– Ой, спасибочки. – Она непритворно обрадовалась. Или притворно? – Вы дышите, дышите, здесь покойники не пахнут долго.
– Да я… я ничего… От холода?
– Воздух такой. Знаете, тут раньше даже мощи были, внизу, потом их, конечно, выбросили, а в раку героя Гражданской войны положили, и он неделю пролежал, тоже летом, и совсем-cовсем никакого запаха не было. От сухости, и селитра в воздухе растворена, нам объясняли. Только потом оказалось, что он совсем не герой, а как раз наоборот, беляк.
– Правда?
– Да, а раку подальше в подвалы запрятали. Или еще куда, не знаю.
– Подвалы?
– Да, под нами. Только глубоко. Видите, какая она?
Пришлось посмотреть. Действительно, будто спит. Даже кажется, что вчера бледнее была.
– Ну, молодежь, настроение боевое? – Никифоров вздрогнул, Василь подошел тихо, совсем неслышно.
– Ты, Клавочка, оставайся здесь, а нам с товарищем Никифоровым потолковать нужно. Дело есть. – Они прошли под яблоньку.
– Какое дело? – Никифоров спросил бодро, как и должно молодому комсомольцу.
– Да так я, нарочно сказал. А то уболтает она тебя. Хорошая девка Клава, но… Ты-то как?
– Я… я хорошо, а что?
– Спалось на новом месте нормально, клопы не мучили, блохи?
– Нет, ничего.
– Ну и хорошо. А Еремка где?
– Ушел, наверное, он мне говорил…
– Насчет дядьки, знаю. Пойдем позавтракаем.
Завтракали они в доме товарища Купы.
– Сам он спозаранку в сельсовете. Не такой товарищ Купа человек – о долге, о работе забыть. – Завтрак был скудный, кружка кислого молока да черствый хлеб, но Василь и это ел в удовольствие. Пришлось из вежливости подобрать до крошки.
– А дело, вообще-то, есть. И людей поближе узнаешь. – Василь достал планшетку, повесил на плечо. – По коням, молодцы.
Делом оказалась подписка людей на Индустриальный заем. Приходили на виноградники, и Василь начинал обстоятельную беседу. До середины мало кто выдерживал, хмуро, невесело, но – подписывались. Заминка вышла на четвертом селянине.
– Ну как, будем подписываться на сто или пожлобимся, остановимся на восьмидесяти?
Мужик, большой, степенный, продолжал работать работу.
– Чего призадумался, Николаич?
– Ты, Василь, у нас вроде как барин. Барин Дай-дай. Ходишь и оброки выколачиваешь. Только оброки эти нигде не записаны. Что положено по закону, то отдаю, а лишнего – шалишь.
– Сам шалишь, братец. Генеральной линии не понимаешь, или так… придуриваешься?
– На то времени нет. А линия такая – обогащайтесь, не слыхал? Кто работать не ленив, жить по-людски должен. У меня твоих бумажек заемных – по горло. Хватит, пора и честь понять.
– Эх, Николаич, Николаич, не я ж те займы придумываю. Их сверху спускают. – Никифоров видел, что Василь зол, но крепится.
