Говорил он как бы шутливо, но ни Никифоров, ни товарищ Купа не отозвались улыбками. Да и с чего улыбаться?
– Еда настоящая, добрая, еда простая! – приговаривал Василь, раскладывая припас. Настоящая, настоящая еда. Казанок теплой вареной картошки, сало, лук, домашний сыр, малосольные огурцы, еще что-то. И штоф виноградной водки. – Ты ешь, ешь!
– А вы?
– Разве компанию составить… – Василь отщипнул кусочек хлебца и начал неспешно жевать; товарищ Купа не шелохнулся. – И выпить молодцу не грех, – плеснул из бутылки Василь. – Будем!
Никифоров хлебнул и закашлялся. Смерть-водка!
– Закусывай, закусывай!
Стало приятно, добро, еда показалась необыкновенно вкусной, хотя спроси его, что за вкус, – не ответил бы.
– Здоровый мужик и есть должен здорово, – подкладывал еду Василь.
Никифоров благодарно промычал, давясь куском толстой жареной колбасы.
– А теперь повторим!
Водка пришлась по душе, взбодрила, зажгла.
– Ну, вот что.
Товарищ Купа заговорил, и Никифоров почувствовал – захолодало, что ли. Впрочем, водка грела хорошо, основательно.
– Вот что, – повторил товарищ Купа. – Ты – человек наш, Василь за тебя ручается.
– Наш. Весь в батьку. Я с батькой его – хоть в пекло готов был.
– Дела деревенские ты представляешь.
– Да-да, конечно, – закивал Никифоров.
– Много нечисти кругом, мрази. Плюнь – в гада попадешь. Дочь… Дочь убили, и теперь… – Голос его пресекся, он остановился перевести дух.
– Ты… Вот, полегчает, – подал стакан Василь, но товарищ Купа отвел его руку.
– Не время. После. Вот, парень, какие дела. Мало что убили, так опорочить мертвую хотят. Мы ей похороны готовим, наши, большевицкие, а они слухи распускают, баламутят народ. Ты, чай, слышал?
– Нет.
– Опозорить хотят. Сорвать похороны подбивают. А наши… – Он опять замолчал.
– Подвела комса, – пояснил Василь. – Разбежались ребята, попрятались. Стойкости в них нету, закалу. Чуть до крови дошло – сдрейфили. Незрелые.
– До крови?
– Я это так, к примеру. До дела, имел в виду.
– Но и кровь… – Товарищ Купа наконец налил и себе.
– Да, конечно. Алевтина жизнь свою не пожалела…
– Ее и не спрашивали, Алю. Убили, и все. Найти, найти, кто сотворил, я бы… – Он скрипнул зубами. Никифоров раньше думал, что это просто говорится так – скрипеть зубами. Теперь вот услышал.
– Ищу. – Василь посуровел внезапно, вдруг. Сползла улыбка, и лицо стало – другим. Сухим, хищным. И старым.
– Ищи, – с силой сказал товарищ Купа.
– И он нам поможет.
– Я? – Вообще-то, Никифоров ждал что-то подобное. Зря, что ли, пришли они сюда?
– Ну да. Они, те то есть, кто виноват в смерти Али, обязательно попытаются сорвать похороны. Наших-то запугали, вот никто и не хочет эту ночь здесь провести. Тут как раз такой парень, как ты, и нужен: смелый, сообразительный, с ясной головой.
– И что… что мне делать?
– Да ничего неподъемного. Показать, что не боишься их. У тела посидишь, пусть видят, товарища нашего мы не бросаем. А я…
– Мы, – поправил его председатель сельсовета.
– Мы тут неподалеку будем. Схоронимся и посмотрим, кто попытается помешать тебе. Тогда мы его и возьмем.
– Этой ночью?
– Этой. Последняя ночь, понимаешь… Фимку напугали крепко, убежал мальчуган из села, боится.
– Кто напугал?
– Кабы знать… Нет его, и спросить не с кого. Ты давай, наворачивай, сила пригодится. А мы…
– Пойдем. – Товарищ Купа поднялся – тяжело, механически.
– Да, мы пойдем. Ты помни – ночью мы рядом будем, зови, когда понадобится. А дверь заложи изнутри, спокойнее будет.
– Дверь?
– Ну, вход в клуб. Дуб, в пять пальцев, не прошибешь. А станет гад ломиться, мы ему белы руки за лопатки и заведем… Бывай!
– Я, парень, крепко надеюсь на тебя. Не подведешь – и я не забуду. Слово даю. – Товарищ Купа постоял минуту, а потом двинулся к выходу.
– Не провожай, – шепнул Василь и поспешил вслед.
Ага. Понятно. Ему же с дочкой, с Алей побыть хочется. Одному.
Мысли у Никифорова вдруг начали разбегаться, каждая – сама по себе. Он попытался сосредоточиться. Что-то… Что-то промелькнуло, а – не ухватил вовремя. Теперь жди, когда снова забредет в голову.
Бутыль оставалась почти полной. На три четверти точно. И пусть, он решил – довольно. Есть расхотелось, он почти насильно дожевал пук луковых перьев.
Значит, пришла очередь и ему пободрствовать. Совсем, совсем как настоящий монах, не зря кельей обозвал свое жилье.
Тут Никифоров вспомнил прошлую ночь. Да уж, нашел монаха. А если Клава придет нынче? Неловко получится. Да не придет, она же с товарищем Купой работает, знает, что ему ночью этой другую заботу нашли.
А все-таки вдруг придет?
Он посмотрел в окно. Ночь пока неблизко. Странно как-то день идет – приходят, уходят… А Василя с товарищем Купой не видать. Не вышли из церкви. Ничего, можно и подождать.
Незаметно для себя Никифоров задремал. Не очень и противился тому: сыт, пьян, делать все одно нечего. Думал полчасика придавить, а поднялся – синеет в келье, особенно по углам.
Проспал, проспал.
Ничего он не проспал. Вечер только накатывался, тихий, покойный. Он прошел коридором. Никого нет, конечно. Давно ушли и Василь, и товарищ Купа.
