– Меня? То ништо, от бессилия… Ты вот скажи, зачем пришел?
– Спросить.
– А зачем?
– Ну… Узнать хочу.
– Вот и скажи, зачем тебе знать.
– Не чужой человек пропал, родственник. А даже и чужой…
– Пропал, и пропал. Что ж теперь поделать. Не вернешь.
– Так и другие могут… пропасть.
– Могут. Ты что, думаешь, помешаешь тому?
– Как знать. – Разговор клонился куда-то не туда. Я и не думал мешать. Не герой я. Обыкновенный, обыкновеннейший человек. Просто хочу спросить, и больше ничего.
– Как знать… – повторила за мной старуха. – Действительно, почему я решила, что знать – исключительно мое право? Много ли пользы дало мне знание? И знание ли это вообще, если оно пропадает втуне?
– Да, – невесть чему поддакнул я, сбитый лексикой старухи.
– Я расскажу. В конце концов, хуже не будет. Некуда.
Она пошевелилась под одеялом – тонким, больничным, одно название. Хотя сейчас лето…
– Я до десяти лет в городе жила. В Москве. Умненькая девочка из профессорской семьи. Даже тогда, в тридцатые годы, жили мы хорошо. Шесть комнат квартира, больших комнат, с высоченными потолками, с прислугой и нянькой, блютнеровским роялем, на котором мама учила меня играть, ванной комнатой – именно комнатой, тоже большой, горячей водой двадцать четыре часа в сутки, служебной машиной… И школа – таких оставалось мало, единицы: воспитатели, французский и немецкий язык, обращение на «вы». Лето обязательно на даче, в Переделкине, с противным козьим молоком, «для здоровья»… И знакомые у папы – профессура, артисты из известных, музыканты, художники. Брат папин был военный, комдив. И часто заходил к нам со своими друзьями.
– А… А кем, простите, по специальности был ваш батюшка? – Мне казалось, что бабка просто заговаривается, так странен был ее рассказ, но вдруг – правда?
– Химик. Химик-органик. Вместе с профессором Лебедевым они разработали способ промышленного производства синтетического каучука. Но не перебивайте. Я жила спокойно и, наверное, счастливо. Точнее, я не знала, что жизнь может быть иной, все принимала как должное. И вот начались аресты. Вернее, они стали ближе, рядом. Гостей поубавилось, а оставшиеся как-то поскучнели, сидели смирно и ели, ели и пили, помногу, отчаянно, впрок.
Однажды папин брат, дядя Владлен, приехал поздно вечером. У него были «списки». Не знаю уж, как он достал их, но в списках были те, кого должны были взять через несколько дней. И папа, и сам дядя Владлен, и дядины товарищи, и много других знакомых фамилий. Дядя Владлен и предложил – уехать в деревню. Организовать образцовый колхоз. Якобы на этих условиях их простят, не тронут.
Самое удивительное, что они решились – папа, дядя Владлен и еще человек пятьдесят. С семьями набралось около двухсот. Некоторые отказались, я помню, как потом, уже в колхозе, говорили о них жалеючи. Не знаю. Иногда мне кажется, что ничего бы не изменилось, если бы мы остались в Москве. Впрочем, нет – все же мы были вместе.
Приехали не на пустое место. Напротив, деревня словно ждала нас. Избы, сараи, амбары. Нам, детям, все было внове, интересно, мы думали, что так и следует – пустая деревня для нас, как пустой дом для новоселов. Местных не было никого. Совсем никого. Быт налаживался, для нас, несмышленых, это было что-то вроде дачи, и я поначалу не понимала, почему мама плачет ночами, да и у многих глаза по утрам были красными. Работы мы, дети, первое время не видели. Только удивлялись, что это родители весь день где-то пропадают. Немножко голодали, но потом подоспели огороды, и в соседних деревнях прикупили живности – уток, кур. Деньги в первое время водились, еще городские деньги. На них и покупали – технику, лошадей, семенное зерно. Отсеялись поздно, но погода стояла хорошая, и год обещал быть с хлебом. Это я по разговорам взрослых знала.
Работали и профессора, и красные командиры. Папе было сорок восемь лет, и он, подбадривая и себя, и нас, говорил, что здесь, на свежем воздухе, он помолодел и сбросил лет десять. Он действительно стал стройнее, но не моложе, а старше, быстро превратился в старика. Но работал хорошо. Хорошо работали все. Никакого пьянства, никаких прогулов. Работа – это жизнь на воле, так говорили вечерами взрослые. Порой они понижали голос – когда обсуждали судьбу тех, кто жил в Шаршках до нас.
А мы бегали по округе, ждали осени, когда можно будет собирать колоски, толпились у конюшни, мечтая одним глазком посмотреть на знаменитого битюга Трапа, а другим – на то, как будет жеребиться новая кобыла.
И тут начали пропадать люди.
Первой исчезла Татьяна, семилетняя дочь доцента университета Маричева, родственника известного троцкиста. Безлюдье, ближайшее село было в двенадцати верстах, сделало всех беспечными, нам разрешали гулять где угодно, лишь бы не теряли из виду село. Поначалу не обеспокоились, подумали, заигралась девочка. Послали нас посмотреть в коровнике, на конюшне, в Оленьем логу. Таню мы не нашли, лишь Бориска, сын дяди Владлена, отыскал в бурьяне красную сандалету.
